Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Я не вальсирую.

– Разве? Один тур только!

– А вы мне сказали, Елена Аристарховна, что не вальсируете, – словно вырос из земли Андрюша Аршинов, держа в руках громадный букет, – pardon, я ловлю вас на слове, – поклонился он вдовушке, подставляя ей локоть.

– Вы поймали меня врасплох, в другой раз я буду осторожнее, – улыбнулась та и, бросив взгляд на Сергея, поднялась на террасу.

Сергей повернул назад и наткнулся на Афоню, летевшего с накидкой Тюфяковой.

– Две гончие по одному следу, – насмешливо проговорил он в упор Афоне.

– Сережа, где Елена Аристарховна? – спросил тот, делая вид, что не слыхал сказанного Сергеем.

– Опоздал, брат, она уж вальсирует с Андреем.

– Ах, уже!.. А я все ее искал в саду. Чудная женщина, не правда ли?

– Еще бы! Пять миллионов, Афоня, какую хочешь женщину сделают восьмым чудом в свете, – раздражительно проговорил Сергей, с ненавистью смотря на болтавшуюся на руке брата накидку.

– Нет, она и помимо миллионов очень мила, а какой у ней профиль, ты заметил? Восторг, удивительное благородство линий, а бюст? Впрочем, ты не в курсе этого дела, она с тобой, кажется, была?

– Со мной. И говорила о тебе.

– Неужели? Это интересно.

– Для кого?

– Ну, разумеется, для меня. Что же она говорила обо мне?

– Сравнивала тебя с Бисмарком.

– С Бисмарком? – озадачился тот, смотря во все глаза на Сергея. – Ах, понимаю, – ударил он себя по лбу, – это потому, вероятно, что я вел с ней тонкий политический разговор…

– И вовсе не поэтому, мой бедный друг, – язвительно улыбался Сергей.

– Почему же?

– Просто потому, что у тебя столько же волос на голове, сколько и у Бисмарка.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Афоня. – А мне, братец, и невдомек, что ты все остришь. Нет, серьезно, Сергей, скажи, что она обо мне думает?

– Думает, вероятно, о том, сколько ты завтра у «Яра» шам-панскаго выпьешь.

– С тобой не сговоришь, – махнул тот рукой и бросился в залу.

«И чего я злюсь, зачем? И кому это знать нужно? – подумал Сергей, шагая по аллее, на которой начали зажигать фонарики. – Глупо, ужасно глупо. А удивительно она хороша, какие у ней чудные глаза, просто с ума свести могут. Интересно знать, с кем она танцует, не любит танцевать и все-таки пошла вальсировать с этим дураком! Вот они, женщины, – говорят одно, а делают другое, а впрочем, какое мне до этого дело, не влюбился же я в нее, в самом деле, это было бы глупее глупого, и потом, она, наверное, выйдет за Афоню. Если б она не думала этого, ответила бы на мой вопрос. И как долго танцует, ужасно долго, минут двадцать, по крайней мере. Взгляну и уйду, кстати, отыщу маму и упрошу ее уехать домой. Впрочем, нет, не пойду, – она еще подумает, что я пришел любоваться ею».

Сергей повернул налево и увидел на скамейке Аню, сидевшую с бароном.

Барон целовал у Ани ручки, Аня хохотала.

VII

«Этот тоже не зевает, – подумал Сергей, свертывая в сторону, – бедная Аня!»

Он сел на скамейку и закурил папиросу.

Перед ним на ветке молодой липы качались два фонарика и млели своими зеленоватыми огоньками. Из угла сада несся смех и спор дам-винтерок, а с террасы – громкий хохот мужчин, перемешанный со звуками оркестра. Сумерки быстро спускались на землю и, сгущаясь, окутывали темной пеленой деревья.

«Елена Аристарховна – Елена Прекрасная. Афоня, конечно, будет ее Менелаем!» – подумал он и тут же обругал себя за такие пошлые мысли.

– Не хочу больше о ней думать! – проговорил он, закрывая глаза. – Как будто лучше ее нет никого на свете, да Ахметова первая несравненно и моложе, и красивее ее. Положим, у Ахметовой нет таких чудных, бархатных глаз, такой стройной талии, но зато… Что зато? Ровно ничего, а этот глупый бесцельный смех, это постоянное кривлянье и ломанье перед мужчинами, это… – Сергей снова обругал себя. – Начал за здравие, а свел за упокой, – проговорил он с раздражением, – а все-таки она лучше всех, назло мне и всем этим кисейным барышням, лучше и умнее, и жизненным опытом богаче.

Он снова закрыл глаза, и перед ним в тот же миг выросла стройная, красивая фигура Тюфяковой с ласкающим взглядом и обворожительной улыбкой на губах.

– Милая, хорошая! – прошептал он, невольно поддаваясь обаянию вызванного воображением образа.

– Вот вы куда забрались, шер студиоз, одобряю! – раздалось у него над ухом.

Сергей вскочил и испуганно посмотрел на сидевшего на скамейке толстяка Суматохина.

– Пардон, я, кажется, вас разбудил? Вздремнули, как и я, после жирного обеда?

– Нет, я не спал.

– А я заснул чуточку. Проспал бы и больше, да музыка проклятая надоела. Сплю и слышу, как гудит, еще скрипка туда-сюда, но барабан в патетических местах просто не знает границ приличия… не одобряю сей глупый инструмент. – Толстяк зевнул и принялся раскуривать сигару. – Вы что же это, шер ами, не танцуете? – справился он благодушно у Сергея. – Ноги бережете?

– Вы угадали: берегу для кадрили.

– А-а-а! – с каким-то изумлением протянул толстяк. – С Ахметовой, разумеется, будете танцевать?

– Теперь не угадали – с Тюфяковой танцую.

– С Еленой Аристарховной? – поднял голову тот. – Однако, вы шустрый, шер студиоз.

– Вашим мудрым советам следую, – насмешливо ответил Сергей, поднявшись со скамейки.

– Лови момент за хвост? Ха-ха-ха! Да только, батенька, вы тут опоздали.

– Неужели?

– Отложите всякое попечение и обратите настоящие взоры на Ахметову: Тюфякова, шер студиоз, как я уже имел честь докладывать вам за обедом, писана не для вас.

– Посмотрим! – поддразнил тот толстяка.

– Да уж будьте покойны, – смеялся Суматохин, втягивая в рот чуть не всю сигару, – с Аршиновыми тягаться трудно-с; у них и имя есть, и состояние, а у вас одни мундирчики да рожица, а этими онерами, батенька, такую практическую женщину, как Тюфякова, не поймаешь…

– Будто? – продолжал дразнить студент забавного толстяка. – Несмотря даже на то, что я танцую с ней первую кадриль?

– Первая кадриль – пустяки.

– А вторая?

– Вторая? И вторую она с вами