Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

– Эдинбург виден отсюда? – спросил он.

– В ясный день, – отвечала она, ведя его на смотровую площадку в конце сада. – Сегодня он скрыт туманом.

Гигантские клубы неслись над водою, вздымались, крутились, и каждые несколько секунд в просветах по ту сторону на мгновение проглядывала земля.

– Почти прямо напротив лежит Лейт, – объяснила она.

– Эдинбургский порт, – добавил он, словно прилежный ученик, явно постаравшийся это выучить и запомнить. – А дальше налево, на вершине нагорья, стоит замок Тантоллон. Там мой дядя, граф Мортон, принимал отца.

– Кажется, он рад дозволению вернуться в Шотландию.

– О, возвращение домой – несказанная радость. Так же как на небеса, правда? То есть мы на земле не дома, мы чужие здесь – изгнанники, странники, – но в конце концов вернемся домой, если заслужим такую честь. А следующая по порядку радость – вернуться в земной дом, откуда мы были изгнаны, – возможно, величайшее счастье, даруемое в этой жизни. – Лицо его сияло.

– Но вы не были изгнаны, – заметила она наконец. – Никогда прежде в Шотландии не бывали. Вы родились в Англии, английский подданный и даже первый тамошний принц крови.

– Шотландия – дом моих предков.

– Что именно это значит? Это ведь не говорит ничего ни вашей памяти, ни вашим чувствам. Такое постигается только реально, не передается мистическим духом.

– Ах! Вы не понимаете! – огорченно воскликнул он. – Я только знаю, что чувствую себя шотландцем, что во мне каждый раз восстает нечто при слове «Шотландия», дрожит при звуке стихов, написанных по-шотландски, при слухе об отважном деянии, совершенном шотландцем за границей, или известии, что в человеке до тех пор обычном, ничем не примечательном, течет капля шотландской крови. Он сразу становится иным, возвышается в моих глазах. Нет, я не могу объяснить.

– Я понимаю. – Она действительно понимала. – Я чувствовала то же самое, когда воротилась в Шотландию. Но, увы, получается, что французы считали меня шотландкой, а шотландцы считают француженкой. Я переживала те же чувства, которые вы описали, но никто никогда не признавал, что я их испытываю. Даже сейчас меня называют «иностранкой», имея в виду религию. Как абсурдны все эти наши оговорки – Шотландия тысячу лет была католической. Протестантской она стала всего лет пять назад. Кто же тогда лучший шотландец, традиционный шотландец, истинный шотландец?

– Да! Да! – вскричал он. – В Англии то же самое. Религию наших предков вдруг объявили ложной. Но ее признавали и защищали Эдуард Исповедник и Генрих V. Как же можно тогда считать их героями?

– Придерживаясь в уме одновременно двух разных вер. Это нынче самое модное.

Оба рассмеялись.

– Наш общий прапрадед, Генрих VII, говорил очень просто, – напомнила она. – Одна вера. В расчет принимается только Европа. Никаких протестантов. Никаких «новых миров». Никакой России или Турции. Ему приходилось мирить только Йорков с Ланкастерами. А у нас протестанты, проповедники, язычники, еретики, палата общин и ее представители, Джон Нокс…

– У нас?

– Да, – уверенно подтвердила она. – У нас.

Генри, лорд Дарнли, был тепло принят в замке, куда королева удалилась, чтобы найти некое отдохновение. Здесь царила атмосфера выходного дня, когда можно скинуть башмаки и надеть мягкие тапочки, снять увешанный драгоценностями корсет, заменив его легкими домашними одеяниями. Мария частенько позволяла себе подобные отступления, останавливаясь в купеческих домах и отказываясь от слуг и даже от королевских атрибутов, чувствуя себя как человек, который сбрасывает одежду, чтобы принять восстанавливающую силы ванну на лечебных водах.

И остальные Марии пребывали в радостном настроении, ибо очень любили, когда их госпожа отменяла протоколы и церемонии. В эти драгоценные моменты они могли считать себя простыми, собравшимися вместе девушками и даже вести себя соответственно. Девятнадцатилетний Дарнли легко вошел в их компанию, сам став, вдали от обязанностей и забот о будущем, веселым и свободным.

В Валентинов день состоялось празднество: по старой традиции вписывали имена в валентинки, пели и плясали. Большой зал Уимисского замка – хоть на самом деле он был не большой, а маленький – приготовили к такому случаю. Стенные ниши украсили красными ленточками и вымыли пол. Послали в Данфермлайн за музыкантами, так как в замке недоставало игроков на цитрах и скрипках, и выбрали репертуар.

Старая легенда гласила, что в этот день птицы выбирают себе пару и люди должны делать то же самое. Принесли две украшенные фестонами корзины, в одну сложили бумажки с мужскими именами, в другую – со всеми женскими. Надо было вытаскивать их и составлять пары. Выбор оставался на воле случая и природы.

Но свое слово сказали и человеческие желания. Мария каким-то чудом выудила имя Дарнли, а Мария Ливингстон – Джона Семпилла. Марии Битон и Марии Флеминг, поклонники которых занимали чересчур важные государственные посты, чтобы присутствовать на подобных развлечениях, пришлось довольствоваться игроком на тромбоне и хозяином замка.

Дарнли медленно разворачивал бумажку, которую вытащил из разукрашенной корзинки. На ней было написано – «Мария Стюарт», а не «королева».

– Осмелюсь ли я? – спросил он.

– Неужто же мне оставаться без пары в такой день? – рассмеялась Мария. – Это было бы очень обидно. – Она повернулась к нему. – Добро пожаловать, Валентин!

Она взглянула на его красивое лицо. Он словно рыцарь из снов – стройный, высокий, умный, золотой.

Они принялись танцевать. Танцевал он великолепно. Потом вызвался играть на лютне и, к общему удивлению, оказался подлинным мастером. Даже Риччо, державшийся в сторонке и не участвовавший в празднике, одобрительно кивнул. Когда все закончилось, Дарнли сел у огня и запел. Голос его, бархатистый тенор, выводил каждую ноту уверенно и страстно.

Есть ли на свете тот плод, что сравнится по сладости

С нежным лобзанием, спелым и полным радости?

Полна житница этих плодов у тебя, королева,

Так целуй же, прекрасная, нежная дева.

Поцелуй чем свежей, зеленей, тем спелей,

И срывать его надо смелей…

Расположившаяся у его ног Мария попалась в золотую сплетенную им сеть. Тут было все – юность, красота, взаимопонимание, – возвращение в родной дом в чужой для нее стране.

По окончании праздника, когда усталая компания расходилась по своим спальням, Дарнли направился к Марии, у которой слипались глаза от тепла и подогретого вина с пряностями.

– У меня есть подарок для вас, – сообщил он. – Пойдемте взгляните.

Из-под шпалеры что-то торчало, и Дарнли откинул ее, вытащив изысканную клетку для птиц, сплетенную из прутьев и расписанную тонкими золотыми полосками.

– Здесь пара певчих птиц, – сказал он. – Зяблики, пойманные перед наступлением зимних холодов. Самец и его подружка.

Она