Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

вы снова, мадам? Нет, я знаю. Должны полюбить, уже любите и желаете этого. Но откажетесь ли публично от скорби? Я хорошо знаю, скорбь несет с собой сладостные обманы – возможность уединяться, мечтать, лелеять счастливые воспоминания, чувство вины. И ощущение, что все кончено – я была любима, я любила, все позади.

– Да как вы смеете? – Она оттолкнула его.

– Смею, ибо люблю вас. – Он снова схватил ее в объятия, отмахнувшись от назойливых домогательств графа Аргайла, который топтался рядом, одетый дельфином, в ожидании своей очереди на танец. – Я люблю вас, люблю вас, я чувствую, что не могу жить без вас и не могу видеть, как вы изливаете свою любовь, отдаете настоящее, будущее тому, кого уже нет и кто не может ответить, – нет, это разбивает мне сердце! Конечно, я, может быть, недостоин, но предложите все это достойному, и я найду в себе силы обрадоваться. Но не срывайте прелестнейший на земле цветок, чтобы бросить его в могилу!

Слезы текли по щекам Дарнли, и она нежно утерла их своим платком.

– Послушайте, Генри… – начала она, изумленная до того, что не могла найти слов.

– Скоро мы сами сойдем в могилу! – воскликнул он. – Разве вам не известно? Оставаться с тем, чей срок истек, ужасно. – Он остановился и сжал ее руку. – Будьте моей женой, Мария, – я попросил бы об этом и если б вы были горничной Марией, а я – конюхом Генри. Перехитрим смерть, пока можно, ибо нельзя ее долго обманывать. Но сейчас здесь сладкий аромат дров, и стихи Ронсара, бордоские вина в венецианских бокалах и маски с павлиньими перьями… На ваших ленточках блестят блиллианты, и Риччо поет для нас. Будьте моей женой, Мария, и я обещаю, мы насладимся всем прекраснейшим и недолговечным, что можно отыскать на земле. Вместе мы будем проказничать, как в Елисейских полях[35]вместе с Еленой и Парисом, с Антонием и Клеопатрой… о, они позавидуют нам, эти счастливейшие мертвецы.

– «Счастливейший» никак не вяжется с «мертвецом», – заметила Мария и вновь начала танцевать, чтобы не привлекать к себе внимание.

– Не всегда вяжется, но – ах! – как ярко горели они в земной жизни!

– И очень быстро угасли.

– Как! Вы боитесь? Великая дочь Стюартов, столь отважная на поле битвы, храбро рискующая броситься в воду и под пули, – трусиха? Отведать – пусть только на краткий миг – счастье, ниспосланное богами…

– Богами? Разве вы не христианин, не католик? Что это за боги, на которых вы ссылаетесь, – языческие?

– Боги судьбы, мадам. Ибо у всех нас – христиан или нет – есть судьба, и вера тут ничего не поделает, пока мы живы. Лишь потом… но зачем говорить о «потом»? Будьте моей сейчас, на этой земле, в этом дворце, в моей постели… – Не прекращая танца, он поцеловал ее, и голова ее все запрокидывалась назад, пока не слетела маска.

– Да, я согласна, – прошептала она и снова надела маску. – Но прошу вас, – они снова кружились в танце, – пока это должно остаться нашей тайной. Могущественные люди попытаются не допустить этого. Не судьба, а реальные люди.

– Я их убью, – пригрозил он.

– Здесь, при дворе найдется немало маленьких Давидов с меткими маленькими пращами, – заметила она. – Дорогой Голиаф, давайте покуда хранить от них тайну ради нашей собственной безопасности.

– Так вы станете моей женой? – пробормотал он.

– А вы – моим королем, – тихо сказала она, и он недоверчиво улыбнулся.

К ним пробирался неуклюжий черный медведь; под костюмом можно было узнать лорда Рутвена.

– А вот и ослиная челюсть[36], – громко расхохотался Дарнли, – если по-прежнему придерживаться библейской темы.

Черный медведь, сутулясь и рыча, подошел к ним, поднял мохнатую лапу – со всеми деталями, даже с аккуратно прилаженными когтями, – и загреб ею воздух.

Мария отшатнулась – что он делает?

Медведь сильно толкнул Дарнли, раскрыл пасть и утробным голосом произнес:

– Возвращайся к мамаше, шакал.

Дарнли казался встревоженным; медведь выглядел до отвращения настоящим.

– Как, разве это не лорд Рутвен? – проговорил он каким-то очень тонким голосом.

– Не важно, кто я такой, важно, чтоб ты вернулся туда, откуда пришел, да поскорей. – Медведь снова толкнул его, на сей раз вцепившись когтями в костюм.

Тут заговорила Мария:

– Я вам приказываю прекратить безобразие, кем бы вы ни были!

Но она знала, что это лорд Рутвен; его глаза цвета топаза блестели в отверстиях маски. Эти глаза… она вспомнила, что говорят, будто он вампир, обладающий сверхъестественной силой, и подумала: «Да, у него глаза желтые, как у дьявола…»

Медведь резко повернулся и зашаркал прочь.

Джон Нокс качал головой, рисуя перед собою картину свадебного бала-маскарада в Холируде, вместе со всем, что роднило его с «вавилонской блудницей»[37]: Масленица – предлог, которым католики ежегодно оправдывают грех чревоугодия; мужчины и женщины в бесстыдных костюмах, развратные пляски. Несмотря на заверения Джеймса Стюарта, католики вновь утверждаются в королевстве. Не только лорды-протестанты стали небрежней бороться с папством, о чем свидетельствуют в последнее время случаи уклонения от присутствия на проповедях Нокса у Святого Эгидия, но в страну возвратились и даже вновь обрели королевскую благосклонность Ленноксы Стюарты. Иностранец, проныра, урод, итальянский папистский шпион Риччо навязался на службу королеве как секретарь по французским делам и таскается за ней повсюду, ровно собачка-болонка, помахивая своим сатанинским хвостом.

Нокс чувствовал себя уставшим. «Мне уже пятьдесят один год, а конца этой битве не видно, – думал он. – Сначала все шло так хорошо, и Ты был рядом со мною, Господи. Теперь мои руки слабеют и опускаются, и ход сражения поворачивается. Молю Тебя, пошли кого-нибудь, кто удержал бы их, когда я пошатнусь. Пошли мне Аарона и Ора».

Шаркая ногами, он пошел к письменному столу. Ему больше хотелось прилечь, чем писать. Но он поборол слабость и потянул к себе толстую тетрадь.

«5 марта 1565 года.

Как хорошо известно, постыдное бракосочетание между Джоном Семпиллом, прозванным Танцором, и Марией Ливингстон по прозвищу Ласти…»

Он вздохнул.

«О том, какая молва идет обо всех Мариях и прочих придворных танцорах, свидетельствуют новые баллады, которые мы из скромности опускаем».

Почему людям так нравится скакать и прыгать? Почему столько баллад о похоти и насилии и так мало о Господней любви?

«Тем временем при дворе не совершается ничего, кроме банкетов, балов и танцев и других подобных же удовольствий, которые, раз испробованные, разжигают непомерный аппетит – и все это для ублажения кузена королевы, приехавшего из Англии, лорда Дарнли, которому она оказывает все мыслимые знаки любви и милости».

Дарнли. Нокс откинулся