Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Мария приказала служить мессу в Королевской часовне. Поскольку уже наступало четвертое воскресенье Великого поста, допускалось определенное послабление строгостей, и вместо пурпурных одежд были надеты розовые, а на службе царила праздничная атмосфера. Здесь собрались католики, протестанты остались в своих покоях, где предавались сну или читали Писание – Мария не знала и абсолютно не интересовалась, кто чем занимается.

Затем, как обычно, должен был следовать обед в Большом зале, потом отправлялись на соколиную охоту. Стоял чудесный ясный день, обещавший прекрасную верховую езду, если земля не слишком раскисла после недавних дождей. Но Мария со свитой, не успев дойти до дверей Большого зала, обнаружила, что лорд Джеймс и все сопровождающие его сидят в седлах.

– Мы пока не собираемся на охоту, – сказала Мария. – Сокольничьи не приготовились. Прошу вас слегка обождать.

– Нас не интересует соколиная охота, – объявил Джеймс. – Мы считаем папистскую службу в Королевской часовне недопустимой. Мы не можем здесь оставаться.

– Вы ведь на ней не присутствовали, почему ж называете «недопустимой», братец? Может быть, вам следовало бы прийти. Там звучали слова, которые могли вам понравиться. А когда вы сейчас говорите «мы считаем», «мы не можем», вы имеете в виду самого себя, поименованного королевским «мы»? А если нет, то кого именно?

Джеймс выпрямился в седле.

– Я имел в виду себя и своих друзей. Конечно, я не хотел сказать королевского «мы».

– Понятно. – Она долго молчала и наконец заговорила: – Я очень огорчена, что вы не можете остаться. В этих стенах мы познакомились и играли детьми. В этом смысле они священны. Стоит ли вам сейчас покидать меня?

Она подошла, коснулась рукою седла и взглянула на него. Снизу его подбородок казался тяжелым и застывшим, как бастионы и оборонительные башни замка.

– Вы толкнули меня на это, – заявил он, натягивая поводья так, что конь завертелся на месте, а она выпустила седло и едва не упала. – Вы и ваши безумства. Месса из них далеко не самое главное.

Слова его не имели смысла.

– Дело в людях, которых вы выбираете, чтобы дарить им свою любовь, – добавил он наконец и, пришпорив коня, поскакал к сторожевым башням.

К обеду придворных осталось немного, и Мария внезапно приказала сервировать обед не в Большом зале, а в личной приемной королевы. Небольшой компании предложили блюда с тушеным кроликом, каплуном в лимонном соусе, вареным луком и сладким молочным желе. Солнечные лучи проникали в комнату, заливая ее светом.

– Лорд Джеймс и некоторые другие уехали, – объявила Мария. – Увы, они не могли остаться. По-моему, это апрельская шутка – сегодня ведь первое апреля. У них не было причин обижаться. А мы все равно пообедаем и отправимся на охоту, как собирались. Они обязательно присоединятся к нам завтра утром.

Широкая улыбка расплылась на лице Риччо.

– Тогда давайте поднимем тост за то, чтобы они благополучно добрались туда… куда бы то ни было, – предложил он, поднимая бокал. Апрельское солнце играло в рубинах и сапфирах, украшавших ободок кубка.

Потом, когда они шли через верхний двор к дворцу, Мария обернулась к Дарнли и сказала:

– Теперь будем охотиться с соколами дотемна. Все готово. – Она собралась обратиться и к остальным, но страдальчески сморщенное лицо Дарнли остановило ее.

– Мне что-то нехорошо, – пожаловался он. – У меня голова болит.

Ступая нетвердыми шагами через двор, он чувствовал, как каждый шаг ударом отзывается в голове, а когда прошел короткое расстояние до дворца, боль в голове стала столь острой, что он обхватил ее руками, ввалился в свою спальню и со стоном рухнул на огромную кровать. Тэйлор, его слуга, стащил с него сапоги и одежду. К вечеру он был в бреду.

– Малярия, – объявил Бургуэн, врач и друг Марии с ее детских лет. – В его возрасте это не страшно. Пропотеет, начнет бредить, метаться, потом заснет. А проснувшись, обо всем позабудет. Это нам, тем, кто будет за ним присматривать, придется побеспокоиться.

Дарнли пролежал в лихорадке несколько дней, потом вдруг болезнь отступила. Он сел, заказал свой любимый суп из щавеля с инжиром, и поварам пришлсь похлопотать, раздобывая рецепт. Пришли музыканты, чтобы играть в его покоях, и Мария навещала его, радуясь выздоровлению. Но к утру стало хуже, открылась рвота.

Мария немедленно направила к нему Бургуэна, и французский врач наконец вышел из комнаты, качая головой.

– Это корь, – сказал он. – Лорд Дарнли следом за малярией подхватил корь.

Дарнли лежал в большой королевской кровати, плавая в поту, купаясь в испарине, которую выделяло его тело, истекавшее жидкостью, превратившей постель в болото. Он не слышал, как камердинеры поднимали его, и меняли белье, и взбивали перины, и снова укладывали на сухое. Горячка усиливалась, он чувствовал только жар и шум в голове, видел назойливо мелькающие перед закрытыми глазами образы. Потом возникало ощущение мягкого успокоения, чьего-то присутствия. Рядом был кто-то знакомый. Но он не мог вспомнить. Кто это?

– Месье Бургуэн, он не узнает меня, – устало сказала Мария, дежурившая всю ночь у постели Дарнли.

– В своих грезах он вас узнает, – заверил врач. – Но вам следует отдохнуть. Почему вы настаиваете на этих дежурствах?

– Не знаю. Может быть, потому, что это первое дежурство, которое мне выпала честь нести… после короля. Короля Франциска.

– Сидеть у постели больного – это не честь, а крест.

– Я люблю Дарнли! – выкрикнула она. – Прошу вас, скажите, что он не умрет!

Бургуэн удивился.

– Юноши не умирают от кори. Если не страдают другими недугами, вроде сифилиса, или не слишком слабы.

Дарнли лежал, задыхаясь и кашляя, от чего каждый раз сотрясалось его исхудавшее тело, горело и без того раздраженное горло. Во рту у него образовались белые язвочки, и вся кожа вокруг них стала красной и воспаленной; из-за этого он не мог есть, но его все равно продолжало тошнить, несмотря на пустой, пересохший желудок. Мускулы сводило судорогой, казалось, что обескровленные ткани разрываются на куски. Глаза стали настолько чувствительны к свету, что приходилось закрывать все окна, возле постели нельзя было зажечь ни единой свечи, ибо все это причиняло ему нестерпимую боль.

Мария сидела рядом в темноте, наблюдая за ним, словно хрупкая египетская богиня, охраняющая фараонову гробницу. Прикасаясь к нему, она чувствовала, как суха его кожа и горяча, точно грелка, точно серебряная жаровня для ног, которой она пользовалась здешними зимами. Франсуа никогда не бывал таким горячим. Можно ли выдержать такой жар и остаться живым?

Мария смотрела на иссохшее тело – он очень похудел – и чувствовала, что он от нее ускользает, и часами молилась, сидя у постели в кресле.