Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Киликийские эпибаты стоявшего на внешнем рейде Музы[148] боевого корабля были заняты казнью провинившегося товарища. Одна половина воинов тянула связанный за концы и пропущенный под днищем пентеконтеры канат на полубаке, другая тянула его на полуюте. Вскоре показалось безжизненное тело преступника, который за руги и за ноги был привязан к канату. Бедолага все-таки утонул под килем.

Под Береникой[149] купцам повстречался ликийский морской конвой. Потомки древних термилов с Таврских гор в Малой Азии, несмотря на жаркий африканский климат, не снимали накинутые на плечи козьи шкуры, а голову прикрывали кожаной шапкой с перьями. Из оружия у них имелись кинжалы, серповидные мечи, дротики, луки из кизила и камышовые стрелы без оперения.

Благополучно миновав коралловые рифы, флотилия зашла в Нечистый залив[150]. Якоря купцы решили бросить в Ракушечной гавани[151], откуда вела кратчайшая дорога к Нилу.

При виде уходящего в море с белоснежного пляжа знакомого причала, Геродот загрустил. На него снова нахлынули воспоминания, связанные с Тасуэи.

Гелика будто почувствовала его настроение – шутила, старалась развлечь разговором. А он лишь отмалчивался и печально улыбался. Но стоило галикарнасцу заметить, что в залив заходят корабли персидского военного флота, как самообладание вернулось к нему.

На этот раз бухту оккупировала эскадра из Малой Азии. Дорийцы с карийцами оружием и одеждой тоже походили на афинских гоплитов. Суровые бородатые воины изнывали от безделья.

Когда кто-то из них ловко зашвырнул на палубу лемба дохлую крысу, Гелика взвизгнула. Дорией выругался сквозь зубы под оглушительный хохот с пентеконтеры.

3

Посейдон сберег корабль Дориея.

Летние циклоны в Эритрейском море давно отгремели грозами. Индийские пираты не совались в акваторию побережья Аравии, предпочитая ей безопасный берег Персиды. А бедуины так ни разу и не осмелились напасть на флотилию. Хотя их долбленки шныряли вокруг стоянки после заката.

Заметив в море подозрительные огни, вахтенный матрос сразу поднимал тревогу. С соседних кораблей звучали предупреждающие сигналы рога. Команда вооружалась, после чего напряженно ждала у планширя, вглядываясь в темноту.

С берега отвечала труба гарнизонной стражи. Но стоило со стороны порта послышаться плеску десятков весел, как пираты гасили факелы и удирали в ночь.

Благодаря искусству лоцманов канской флотилии удалось избежать опасных рифовых банок в забитом подводными скалами Аравийском заливе. Набатейские пираты хоть и чувствовали себя в открытом море вольготно, когда зимой задувал Борей, однако к египетскому берегу предпочитали не приближаться.

Небольшой перевалочный городок в Ракушечной гавани населяли в основном солдаты гарнизона, а также погонщики вьючных животных, писцы и рабы, которые обслуживали многочисленные царские склады.

Лембу Дориея предстояло проделать остаток пути по Аравийскому заливу в одиночестве. Однако начальник гарнизона за плату согласился выделить мореходу отряд из десятка копейщиков для охраны корабля и груза во время плавания до Клисмы[152].

Египтяне в таких знакомых Геродоту схенти до колен и спадающих на плечи полосатых клафтах заняли весь полуют, из-за чего Гелике пришлось перебраться с насиженного места на нос корабля.

В Клисме Дорией присоединился к флотилии иудейских купцов из Эцион-Гевера[153] Мало того, что трюмы больших торговых кораблей-сфин были загружены амфорами с вином и оливковым маслом, так еще и на палубе испуганно блеяли овцы.

Геродот знал, что по сравнению с пройденным путем впереди оставалось всего ничего. Проплыть по каналу Дария до Горьких озер. Оттуда выбраться в Пелусийское русло Нила. Поднявшись до Гелиопля, свернуть в Канобское русло к Летополю… А там уже до Навкратиса – рукой подать.

В конце третьего месяца плаванья корабль Дориея благополучно достиг Навкратиса. Снова галикарнасец любовался знакомыми очертаниями белоснежных эллинских храмов.

Снова окидывал благоговейным взором святилища египетских богов, исписанные иероглифами стелы, украшенные цветными фигурами пилоны, нацеленные остриями в небо четырехгранные обелиски.

Дорией пригласил Геродота и Гелику остановиться у него в доме. Пока мореход пропадал в Купеческой коллегии или в сухом доке, где стоял на просушке его корабль, галикарнасец с ниневийкой караулили порт.

Закупленная Геродотом в Вавилоне слоновая кость хранилась в одном из портовых складов под охраной ополченцев. Дорией продал ладан храму богини-кобры Уаджет, однако когда он предложил галикарнасцу продать свой товар этому же храму, тот не согласился.

И дело здесь было даже не в деньгах, так как заведовавший имуществом храма жрец ит-нечер предложил за бивни хорошую цену. Геродоту хотелось доказать Периклу, что он не только удачливый разведчик, но и расчетливый купец, способный извлечь выгоду из торговой сделки. А любому купцу известно: слоновая кость на рынках Пирея или Колона стоит намного дороже, чем в Египте.

Теперь Геродот внимательно наблюдал за всеми торговыми кораблями, которые заходили в порт. Заметив издалека знакомые очертания лемба, керкура или келета, он вглядывался в его вымпел.

Особой надежды галикарнасец не питал, зная, что в середине элафеболеона[154] Наше море может быть неспокойным.

В памяти крепко засели строки из земледельческой поэмы эолийского аэда Гесиода «Труды и дни»:

«…Плавают по морю люди нередко еще и весною.

Только что первые листья на кончиках веток смоковниц

Станут равны по длине отпечатку вороньего следа,

Станет тогда же и море для плаванья снова доступным.

В это-то время весною и плавают. Но не хвалю я

Плаванья этого; очень не по сердцу как-то оно мне:

Краденым кажется. Трудно при нем от беды уберечься…»[155]

А смоковницы в Элладе сейчас только начали выпускать первые листочки. Да и Плеяды, с появлением которых на ночном небе корабли безбоязненно выходят в море, взойдут лишь через месяц.

Лишь на десятый день Геродот наконец разглядел на выцветшем куске ткани афинскую сову. Он с волнением ждал, когда команда спустится по сходням на причал. Разделявшая чувства любимого Гелика прижималась к его локтю.

Мореход из Пирея обрадовался встрече с соотечественником. Когда они вечером сидели вдвоем в харчевне за кружкой сикеры, Геродот жадно расспрашивал афинянина о новостях.

Подвыпивший Эвфорион охотно рассказывал:

– Перикл сейчас в силе… Он хоть и Алкмеонид, но за честных трудяг стоит стеной… И за порядок… Ему надо спасибо сказать просто за то, что казенных средств для народа не жалеет. Зрелищные деньги раздает… Присяжным платит… Ну и что, что он из союзных денег Акрополь восстанавливает… Так красота-то какая! И у горожан руки заняты делом… А то лежали себе таланты мертвым грузом на Делосе, будто нам, афинянам,