Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Мореход грохнул кулаком по столу.

Заметив недобрый взгляд хозяина харчевни, он снизил голос:

– Фукидид этот, сын Мелесия, конечно, оратор получше Кимона будет, только по хозяйственной части он Периклу в подметки не годится… Дождется, вот мы его остракофорией прокатим.

Геродот знал о том, что союзники Афин не только выплачивают денежный взнос-форос в казну Афинского морского союза, но еще и поставляют гоплитов в ополчение. Однако решил оставить свое мнение при себе, пусть Эвфорион выговорится.

– Да, – дипломатично согласился он. – Перикл – большой умница. К тому же похож на Аристида честностью и бескорыстием, на Кимона – простым образом жизни, а ораторским искусством владеет не хуже своего учителя Анаксагора… Не зря Народное собрание выбирает его стратегом из года в год.

– Ты слышал о новом законе? – вдруг спросил Эвфорион.

Когда Геродот отрицательно покачал головой, мореход начал объяснять:

– Теперь гражданами будут считаться только те афиняне, у кого мать и отец – граждане. Я вот – гражданин.

Эвфорион гордо ударил себя ладонью в грудь.

Потом продолжил:

– У меня оба родителя из Колона, выросли на Рыночном холме… А ты?

– Нет, – досадливо поморщился Геродот. – Я метек… Родом из Галикарнаса.

– Ну, ничего, – говорливый мореход дыхнул в лицо сотрапезнику кислятиной. – У самого Перикла сын – тоже метек, потому что его мать, Аспасия, милетянка. Да еще и незаконнорожденный… Так вот мне непонятно, как он собирается Перикла Младшего гражданином сделать? При его-то порядочности… Среди граждан обязательно найдутся завистники, которые в отместку отцу за народную любовь захотят отыграться на сыне… Ну, посмотрим… Давай, что ли.

Мореход подлил себе и Геродоту сикеры из кувшина. Сотрапезники с глухим стуком сдвинули хои.

Геродот решил поговорить о деле.

– Слушай, – начал он. – Ты каким товаром хочешь загрузиться?

– Да без разницы, – честно признался Эвфорион. – Лишь бы не хрупким… Лучше всего папирус. Он легкий и качку хорошо переносит… В море весной сам знаешь – раз на раз не приходится. Меня вот под Критом потрепало… Еще повезло, что шерсть вез. Ну, подмокла немного, так ее подсушить можно… А если бы амфоры вез – довез бы одни черепки.

Мореход пьяно хохотнул:

– Купец знал, на что идет… Мое дело – корабль довести до пункта назначения. Он со мной расплатился – все, до встречи в портах ойкумены… Только вот папирус в кипах здесь не купишь, потому что наместник Египта Аршама приказал весь папирус свозить в Пелусий… Оттуда, видители, до Финикии ближе. А значит, и до Персеполя тоже… У тебя предложение имеется?

– Ага, – признался Геродот. – Слоновая кость… Возьмешься?

– Пойдет, – согласился мореход.

– Только тут одна загвоздка, – смущенно продолжил галикарнасец. – Заплатить сейчас не смогу… Либо бери долговую расписку, либо жди с оплатой до Пирея… У меня вот что есть.

Он достал из арибалла подорожную Совета Пятисот. Развернув, сунул под нос мореходу. Тот пошевелил губами, читая документ.

Потом хлопнул Геродота по плечу:

– Так ты фортегесий… То-то я смотрю – сфрагис у тебя на пальце с кулак моего сына… Можно и до Пирея, Буле не обманет… Договор подпишем завтра в Купеческой коллегии… Ну, за сотрудничество!

Деловые партнеры снова выпили…

Гелика встретила слегка пошатывающегося Геродота с понимающей улыбкой. Провела на кухню и, отказавшись от услуг домашнего раба, сама положила овсяной каши в миску.

Помогла сесть на клинэ, подоткнула под бок подушку. Поставив миску на трапедзу, уселась с ним рядом.

– Вот, поешь. – Она смотрела на любимого, сложив руки на коленях. – Пивное похмелье снимает.

Геродот плеснул в кашу оливкового масла, после чего принялся молча есть, зачерпывая разваренное зерно бронзовой ложкой в форме морской раковины.

На него вдруг накатило раздражение.

«И чего она такая услужливая… – недобро думал он. – Лезет со своим вниманием… Угождает по-всякому. А мне не этого надо – я сам любить хочу… Только с ней, похоже, у меня не складывается».

Отодвинув миску, Геродот буркнул:

– Не лезет больше… Я здесь спать буду.

И приподнял колени, показывая, что хочет лечь.

Гелика проворно встала. Затем отнесла миску, аскос с маслом и плетеную корзинку для хлеба на кухонный стол. Смахнула в ладонь крошки с трапедзы, уложила грязную посуду в лутерий.

Накрыла Геродота гиматием. Поцеловав любимого в лоб, ушла в спальню. Но сразу в кровать не легла. Долго сидела на овчине перед жаровней, тихо плача и вытирая глаза краем хитона…

Лемб Эвфориона отплыл из Навкратиса в начале мунихиона[156], на второй день после окончания Великих Дионисий. В первый день мореход должен был присутствовать в Народном собрании на отчете пританов о проведенном празднике.

Это любимое всеми эллинами торжество в честь победы весны над зимой, когда можно вдоволь поесть мяса и выпить вина, проходило в милетской колонии не с таким размахом, как в Афинах, однако тоже считалось одним из главных праздников года.

Отзвучали хвалебные гимны хоров и сатирические стихи в исполнении рапсодов, стихли переливы флейт, громыханье тимпанов. Отплясали нарядные хороводы. Отшумело многолюдное шествие-помпэ от агоры к храму Диониса.

Победители дифирамбических и театральных состязаний передали храму в дар полученные призы-треножники. Жрецы смели с алтаря золу сожженных подарков на совки, собрали обугленные ошметки кожи и куски костей в мешки, после чего ссыпали священную труху в ботрос.

Отобранную для собственных нужд часть даров жрецы заложили на хранение в храмовую кладовую под слоем льда со дна пещер в Ливийских горах. Жертвенные быки больше не оглашали священный участок тоскливым ревом.

Зато вовсю шуршали метлами рабы-уборщики. Водовозы натирали мозоли на ладонях веревками шадуфов. По сточным канавам журчала вода с омытых нильской водой вымосток.

За кормой остались опустевшие улицы Навкратиса. Наполненные чадом сгоревшего жертвенного жира, хрустящими под ногами осколками амфор, обгорелыми факельными лучинами, втоптанными в грязь венками из цветов, пятнами рвоты, лужами мочи, раздавленными фруктами…

Все еще похмельные матросы поставили парус. Хмурый от недосыпа Эвфорион сам встал у рулевых весел. Геродот с Геликой снова устроились на полуюте.

Галикарнасец решил каждую ночь заступать на вахту второй стражи, а ниневийка обязалась по утрам разливать ковшом-киафом воду из амфоры в три деревянные бадьи.

Гелика сильно переживала из-за того, что Геродот перестал разделять с ней ложе. Но пути назад не было. Слишком глубоким оказалось ее чувство к нему и слишком далеко она уплыла от родного дома.

«Стерпится… Слюбится…» – с надеждой думала ниневийка.

И неистово молилась Гере под звездным небом Эгейского моря.

4

Пирей встретил путников