Грело. Гаспар де Марсан. Том I - Александр Шевец

время его прошлого посещения: у дверей толпились ремесленники, женщины из соседних кварталов, несколько лавочников, солдаты без оружия, студенты, хорошо одетые горожане, которых вряд ли привела сюда бесплатная похлёбка при приюте. Одни торопились внутрь, другие стояли небольшими группами и разговаривали, хотя служба уже началась.

Утром Леклер сообщил, что Доминик собирается сам коснуться истории с листками. Никаких требований из Бельрива ему не передавали; решение священник принял после того, как несколько прихожан принесли в Сен-Лазар разные варианты приписанной ему фразы и потребовали объяснить, где именно он говорил о праве не повиноваться власти. Матье послал сюда двух людей, но Гаспар всё равно решил приехать. Его интересовал уже не столько сам Доминик, сколько те, кто последние дни пересказывал его слова друг другу.

Внутри церкви было прохладно. Пахло влажной шерстью, воском и камнем; у бокового алтаря горели свечи, а свет из высоких окон ложился на пол узкими бледными полосами. Грело снял колпак ещё у входа и прошёл вдоль стены, стараясь не задевать сидевших на крайних местах. Его заметили быстро: женщина в тёмном платке шепнула что-то мужу, двое подмастерьев обернулись и один из них улыбнулся, ожидая, видимо, какой-нибудь выходки. Де Марсан лишь приложил колпак к груди в ответ на приветствие и устроился возле колонны, откуда хорошо видел кафедру и большую часть скамей.

Доминик говорил уже давно. До прихода Грело он успел рассказать о мальчишке из семьи красильщика, которого после смерти отца хотели отдать в ученики, но мать не могла заплатить даже за первую одежду и инструмент. Деньги в конце концов собрали соседи, кто-то принёс старый кожаный передник, мастер согласился первые месяцы кормить ученика за своим столом. Самого мальчика в церкви не было, зато несколько женщин в первых рядах, судя по их лицам, прекрасно знали эту историю.

— В этом нет ничего необыкновенного, — говорил Доминик. — Никто не продал дом, никто не отдал последнее, никто не проснулся святым. Один человек принёс башмаки, другой дал две монеты, третий согласился кормить ещё одного рта. Иногда этого достаточно, чтобы чужая беда не стала больше, чем она уже есть.

Он говорил ровно и без спешки. Когда в задних рядах закашлялся старик, Доминик не пытался перекричать его, а просто подождал; когда запоздавший прихожанин задел ногой скамью и заставил половину ряда обернуться, священник продолжил только после того, как шум стих. Временами он заглядывал в лежавшие перед ним заметки, но чаще смотрел на людей.

— Гораздо удобнее рассуждать о том, почему человек оказался беден, чем решить, что делать с ним сегодня. Наверняка он где-то ошибся, мог работать больше, откладывать лучше, выбирать умнее. Всё это иногда даже правда. Но если у него трое детей и пустая кладовая, обсуждение его характера можно перенести до того дня, когда в кладовой появится хлеб.

Кто-то тихо усмехнулся, и Доминик тоже улыбнулся, не задерживаясь на собственной шутке. Речь постепенно перешла к вдовам солдат, задержкам жалованья и канцеляриям, в которых человеку порой приходилось несколько раз доказывать одно и то же. Священник рассказал о женщине, чьего мужа в одной ведомости записали как Жана Мерсье, а в другой — как Жана Мерсье-младшего, из-за чего выплата за три месяца застряла между двумя столами. На четвёртый визит пожилой служащий поднял старые книги, нашёл запись о зачислении и исправил ошибку за полчаса.

С задней скамьи мужчина в грубой серой куртке негромко пробормотал, что все канцелярские крысы одинаковы. Несколько человек засмеялись, но Доминик услышал.

— Если хотите справедливости для себя, начните хотя бы с того, чтобы не отказывать в ней другим, — ответил он, повернувшись в ту сторону. — Один чиновник ленив, другой глуп, третий берёт деньги за то, что обязан сделать бесплатно. А четвёртый остаётся после закрытия и ищет в книге фамилию человека, которого никогда больше не увидит. Если назвать их всех ворами, настоящий вор только обрадуется: его уже не отличить от остальных.

Гаспар скользнул взглядом по рядам. Мужчина, бросивший замечание, недовольно поджал губы, но спорить не стал. Пожилая женщина впереди одобрительно кивнула, а сидевший у прохода мастер в кожаном переднике, наоборот, смотрел на Доминика с лёгким сомнением. Чуть дальше молодой студент положил лист на раскрытую книгу и время от времени записывал несколько слов, после чего снова поднимал голову.

На нём де Марсан задержался дольше. В другой день ничего примечательного в такой привычке не было бы: проповеди переписывали, ими обменивались, удачные места переносили в тетради и письма. После Корбе и двенадцати копий любое перо, идущее вслед за голосом проповедника, невольно обращало на себя внимание. Студент, впрочем, не прятал ни лист, ни лицо и был слишком занят Домиником, чтобы следить за окружающими.

Проповедь продолжалась ещё около четверти часа. Доминик говорил о приюте, о мастерах, которые брали учеников из бедных семей, о женщинах, помогавших на кухне за еду и небольшую плату. Политики в его словах почти не было, но назвать речь совершенно безопасной тоже не получалось: он спокойно напоминал, что человек с должностью отвечает за то, что делает этой должностью, а право распоряжаться чужой судьбой не освобождает от необходимости иногда заглянуть в собственную совесть. Ни призывов к неповиновению, ни намёков на насилие Гаспар не услышал.

Когда Доминик закрыл книгу, по церкви прошёл обычный шорох. Несколько человек уже приготовились вставать, однако священник попросил задержаться ещё на несколько минут. Голоса стихли, студент возле прохода поправил лист и снова взял перо.

— Последнюю неделю ко мне приходят с вопросом, на который я устал отвечать по одному человеку за раз, — сказал Доминик. — Поэтому сегодня отвечу всем, кто здесь, а дальше, надеюсь, вы сможете избавить меня хотя бы от части повторений.

В нескольких рядах тихо засмеялись. Священник дождался, пока смех утихнет, и продолжил уже без улыбки.

— Мне приписывают слова о том, что если власть нарушает закон Божий, подданный вправе отказаться ей повиноваться. Эти слова печатали, переписывали от руки и пересказывали здесь, на рынках и в трактирах. Я их не произносил.

Никакой паузы для эффекта Доминик не сделал. Он просто продолжил, прежде чем люди успели заговорить между собой.

— Я говорил о совести. Говорил о том, что государь, судья, священник или отец семейства не становится прав лишь потому, что обладает властью над другим человеком. Говорил и о том, что закон может быть несправедлив и что просить его изменить не преступление. Всё это мои слова, и от них я не отказываюсь. Но право спорить с решением и