Старатели - Ариэль Джаникян

– Мы с этим разберемся, – сказал дядя Крейг.

– Если успеете.

– Это что еще значит?

– Да вы на него гляньте, – Ретт мотнул головой в сторону дедушки, – он уже одной ногой в могиле.

Это было жестоко. Дедушка находился в другом конце зала, но сказано было громко, он все услышал, и удар достиг цели. Дедушка мог бесконечно рассуждать о собственной смерти, шутить, сожалеть, но все это было позволено только ему. Остальные же, как я в тот вечер в «Ауани», должны были делать вид, что сама мысль о его смерти представляется им нелепой и невозможной. И вот его пасынок нарушил запрет, и дедушка был выбит из колеи. Он покраснел, сгорбился, с него слетела вся его самоуверенность. Этого дядя Крейг снести уже не мог. Он любил своего отца. Схватив кружку с пивом, он плеснул золотистую жидкость прямо Ретту в лицо. Стакан с пальцем упал на пол. Ретт издал ликующий вопль – после такого он мог больше не сдерживаться. Схватил барный табурет и притиснул им дядю Крейга к стене прямо под лосиной головой, увенчанной огромными рогами.

Я перепугалась. Дядя Крейг был уже не молод, ему за шестьдесят, оттолкнуть Ретта недоставало сил, и все его попытки высвободиться напоминали пародию на драку из плохого кино с не особо умелыми актерами. Кроме того, Ретт вжимал в него табурет с такой силой, что лицо у дяди Крейга перекосилось от боли, он судорожно хватал воздух ртом.

Дедушка попытался встать, чтобы прийти сыну на выручку, но я кинулась к нему и не глядя усадила обратно в кресло – просто надавила ему на плечо и не отпускала.

Бармен ползал по полу, разыскивая злосчастный палец. Престарелая пара так и застыла с соломинками во рту, глядя на происходящее во все глаза. Мужчина в красной фланелевой рубашке ошеломленно таращился.

– Оставьте его в покое! – крикнула я Ретту, но тот и ухом не повел. Да и все в зале, казалось, были на стороне нового кавалера ордена «Кислого пальца».

И тут Оуэн стремительно пересек зал. Длинная рука, словно подстегнутая пружиной, вскинулась, размахнулась и ударила Ретта в лицо.

Если моего дядю Ретт превосходил и силой, и молодостью, то в сравнении с моим двадцативосьмилетним мужем явно проигрывал.

Из носа у него потекла кровь, он выпустил табурет, прикрыл лицо. Потом сделал два неуверенных шага и едва не упал, но кое-как смог удержать равновесие. Освобожденный дядя Крейг, схватившись за грудь, судорожно втянул воздух.

– Господи Иисусе… – проблеял Ретт.

Он с трудом распрямился. На одно ужасное мгновение мне почудилось, что он сейчас набросится на Оуэна, но этого не случилось.

– Да пошли вы все, – прошипел он и тяжело зашагал прочь, зажав рукой нос.

Оуэн с ошарашенным видом так и стоял в центре зала, разминая ладонь, будто она принадлежала кому-то другому.

– Я что, правда вмазал ему? – спросил он. – В последний раз я дрался, когда мне было пять.

Оуэн выглядел смущенным, но довольным. Он оглянулся на меня и изменился в лице. В то же мгновение я почувствовала то, что он увидел. Моя ладонь так и лежала у дедушки на плече, но если до этого он все порывался встать и я ощущала сопротивление, то теперь плечо вдруг поползло вниз и тело осело у меня под рукой. Я наклонилась и заглянула дедушке в глаза – светло-голубые, водянистые, полные удивления и страха. Обеими руками, словно сжимая что-то невидимое, хрупкое и прекрасное, он хватался за сердце.

Глава двенадцатая

Лос-Анджелес

1904

1

Все в квартире Джейн было заражено распадом – стены, мебель, жизнь. Так же, как в самые страшные дни в Клондайке, когда на всех обитателей хижины давила тяжесть болезни Этель. Вонь ночного горшка мешалась с вонью гниющих фруктов. Судя по виду побитых, сморщенных шаров, растекавшихся по столу, раньше это были грейпфрут и несколько груш. Воздух был тяжелый и спертый. Элис предпочла бы дышать где-нибудь в другом месте, но собственные интриги привели ее именно сюда. Руки на бедрах, локти расставлены в стороны. Гладко зачесанные волосы словно прилипли к черепу, на затылке собраны в тугой пучок. Ткни в них пальцем, и они, наверное, зашуршат, как солома.

– Я увижу Хораса.

Нет, отвечала тюремщица, не увидишь.

– Я поговорю с Кларенсом.

Нет, отвечала тюремщица, лучше не стоит. И продолжила, опуская на стол собранную Бесси корзинку:

– Я уже тысячу раз тебе говорила. Лучшее, что ты можешь сделать для своего сына, – я понимаю, что это трудно, – это оставить его в покое.

Джейн в ярости ринулась к Элис. Она была крепкой женщиной, да, стройной, но сильной, точно не слабее сестер Буш, а с приходом зрелости былое ощущение хрупкости исчезло.

– Так вот как ты заговорила! Но на моем месте ты бы вела себя точно так же.

Что она имела в виду? Сегодня, отправляясь сюда, Элис была полна решимости не позволять Джейн себя оскорблять. Но эти слова лишили ее равновесия. Хотела ли Джейн сказать: ты сама мать и ты бы тоже не позволила вычеркнуть себя из жизни своего ребенка? Или в словах этих таилась угроза? Ты тоже родила ребенка только затем, чтобы дотянуться до денег Кларенса.

– К счастью, – сказала Элис, стараясь сохранять невозмутимость, – я не на твоем месте. Мы вместе оказались в Клондайке. Мы занимали там схожее положение. Тогда мы обе были еще совсем молоды. Но чем ты старше, тем очевиднее различия в ситуации и положении. Мы и раньше были разными – внутри, просто теперь это наконец проявилось.

– Ты злая женщина!

– Каждый живет в своем собственном мире, – твердо ответила Элис, – вот все, что я могу сказать в свое оправдание. Жестокие сердца видят вокруг только жестокость. Потому что они к ней привыкли – она свойственна им самим.

– Мой сын – единственный ребенок Кларенса.

– Твой сын – ребенок Антона Штандера. Имей совесть!

Она кричала: Джейн все-таки вывела ее из себя. С улицы донесся звон трамвая. Люди вскакивали на подножку, окликая друг друга. Сегодня, предупредила она Генри, у меня много дел в городе.

– Прекрати нести чушь, – сказала она уже тише.

– Откуда мне знать, что вы не убили моего сына, как убили Джима?

– Господи, Джейн, что ты несешь! – Элис делано засмеялась. – Ладно, давай успокоимся и разберемся раз и навсегда. Ты не воровка – на самом деле не воровка. И Джим не был вором – на самом деле. А Кларенс