Старатели - Ариэль Джаникян

– Что ты станешь делать, если Кларенс все же признает моего сына?

– Не смеши.

– Однажды Хорас обойдет и тебя, и твою дочь, а ты в своем роскошном доме повесишься, потому что не вынесешь унижения!

2

Элис подошла к ограде дома, и ее накрыла музыка Шопена. Генри, закрыв глаза, сидел, откинувшись на спинку кресла, и размахивал стаканом, в котором уже почти ничего не осталось. Но он не совсем погрузился в себя. Когда мелодия достигла кульминации – Уэнлин хорошо удавались драматичные части, где нужно было играть от плеча, – Генри причмокнул губами, втянул в себя музыку, и она как будто потекла у него по горлу.

Элис уронила сумочку, дрожащими руками стала разматывать шарф. Мелодия, лившаяся из-под пальцев племянницы, уносила ее за горы и океаны, в далекие края. Интересно, на каких инструментах играют соплеменники Джейн и кого они считают гениальными композиторами? Если бы она задала этот вопрос Джейн, та уловила бы скрытый намек и превратила бы все в очередное сравнение. Но все же, подумала Элис, что именно так завораживает в поглощении одной культуры другой? Процесс это древний, как сама цивилизация. Как Англия – и даже старше. Как Иерусалим, Персия, Месопотамия, империя ацтеков, Древний Египет. Так было с самого начала времен, когда народы развивались, сталкивались друг с другом и исчезали, не оставив следа – разве что грубые насечки на камнях.

Ей не нравились ощущения, которые музыка порождала в ней. Не нравилось, как она ее трогала. В галопе аккордов Элис виделись кони, бизоны, поезда, несущиеся через прерии на запад. Европейцы, думала она, неизбежно должны были захватить этот континент. Если страна процветает, она не может ошибаться. Лес не растет на песке – в почве должно быть что-то животворное. Мельба появилась на свет в пузыре из крови. Крови своей матери. Такова жизнь. Есть в этом что-то от каннибализма. Из одной жизни прорастает другая. Если снять обувь и пройтись по полу, а потом по траве, можно почувствовать, как в босые ступни вливаются потоки энергии, – мы впитываем соки из сырых могил, слоями уходящих глубоко в землю.

Финальный аккорд. Кисти рук напряженно выгнуты, педаль вжата в пол. А потом девочка повернулась на стуле и удивленно посмотрела вокруг. Она не слышала, как вошла тетя, и улыбнулась – едва заметно, но в этой улыбке сквозила гордость. Уэнлин играла для самой себя. Одобрение взрослых значило для нее все меньше.

Генри открыл глаза.

– Прекрасно, милая.

Элис согласилась. Потому что это была правда, а она всегда готова была признать правду.

– Прекрасно.

3

Понедельник: они вложили часть дохода с участков в Керне в новую землю.

Среда: стоимость «Ванкувера» резко взлетела, и двадцать процентов акций, которые они продали, принесли такой доход, что Генри присвистнул.

Четверг: тучи напоминали разводы на мраморной вазе, длинные пальмовые ветви осеняли дом.

– Если мы вовремя не остановимся, – сказал Генри, – у нас будет не меньше денег, чем у Карнеги.

– Милый, ты слегка опережаешь события, – ответила Элис.

Потом коснулась рукой щеки. Она тоже улыбалась.

И вдруг, когда они уже разливали шампанское, к дому подъехала машина Кларенса и резко затормозила у самого тротуара. Но самого Кларенса в ней не было.

Элис первая подбежала к двери:

– С кем-то беда?

– Нет, мэм, – ответил водитель, щурясь на солнце, лицо его блестело от пота. – Но мистер Берри сказал, что миссис Берри хочет вас видеть.

4

Кларенс ждал у черных кованых ворот. Никакой опасности нет, быстро сказал он, когда Элис выскочила из машины, по части физиологии все в порядке. Это старая рана, им сообщили некую информацию, и Этель вспомнила о ней.

Утром, объяснил Кларенс, она ходила к новому доктору, признанному эксперту в том, что касается женских дел. И этот доктор сказал, что, судя по описанию проблемы, продолжительную болезнь Этель в девяносто восьмом году вызвала ранняя беременность, развившаяся вне матки. Для этого есть специальное название, «трубная беременность». Это редкое и очень опасное явление. В таких случаях оплодотворенная яйцеклетка прикрепляется слишком рано, еще не успев добраться до матки, – прикрепляется в узком проходе, идущем от места с яйцеклетками. И когда плод начинает расти, он растягивает стенки трубы и рано или поздно их разрывает, потому женщина часто умирает от потери крови. У Этель был как раз такой разрыв, сказал Кларенс, моргая все чаще, и очень серьезный разрыв. Доктор предположил, что эта ужасная беременность длилась пятнадцать недель – в таких случаях она редко тянется дольше. Она прекратилась в тот день, когда Этель рухнула посреди участка и потеряла столько крови, что они всерьез боялись за ее жизнь. К счастью, кровотечение остановилось само собой, и последовавшую за этим инфекцию тоже удалось побороть. Но остались внутренние повреждения. За пять лет, прошедших с того страшного дня, они посетили бессчетное множество докторов, но на новую беременность не было даже надежды.

– Конечно, это я виноват, – сокрушенно продолжил Кларенс. – Можно было сделать операцию, даже рубца не осталось бы, но подобную операцию нужно делать сразу и уж точно не через пять лет. Зачем я тогда разрешил ей ехать! Я думал, это аппендицит. Я понятия не имел…

Кларенс проводил Элис до гостиной и принялся неприкаянно бродить по коридору. Элис набрала воздуха в легкие и повернула ручку. Этель в смятом платье сидела на кремовом диване, опираясь спиной на подушки. Сжатые руки лежали на коленях.

– Кларенс тебе рассказал?

– Да. – Элис бесшумно закрыла дверь.

– Значит, я все-таки была беременна. Однажды.

В ее словах звучала непонятная гордость. Чего Этель от нее ждала? Жалости? Или жалости и поздравлений? Элис замялась, и Этель, уловив ее замешательство, тут же смутилась. Элис пересекла комнату и обняла сестру.

– Я чувствую себя такой глупой, – сказала Этель. Из горла у нее, вопреки выражению спокойного достоинства на круглом лице, вырвался всхлип. – Я думала, что примирилась со своей жизнью, а теперь понимаю, что все это время надеялась. Потому что я снова чувствую, будто я что-то потеряла. Как думаешь, можно оплакивать то, чего у человека никогда не было?

– Конечно.

Элис гладила ее по волосам.

– Но мне страшно, Кроха. Я боюсь, что никогда больше не буду счастливой. Меня как будто поставили на место. Я понимаю, со стороны этого не видно, да и звучит нелепо, но жизнь правда словно меня осадила. Я чувствую себя несчастной от любой мелочи. Я не