Избранные рассказы - Франк Ведекинд

несчастие совершилось. Я рассказала ей об этом в тот же вечер. Она побледнела, как смерть, и ей стало дурно. Затем она плакала и всхлипывала всю ночь, била себя в грудь и рвала на себе волосы, так что мне пришлось исчерпать все свои душевные силы, чтобы утешить ее. Конечно, это мало чему помогло, но я была так тверда в своем убеждении, что в конце концов она преклонилась передо мной, как перед высшим существом, и обняла мои колена.

После нового года буйная компания снова уехала. Герцога после того, как я сделала Амелию свидетельницей моего отважного поступка, я едва удостаивала больше взглядом. Он переносил кое презрительное обращение с ним со всей возможной кротостью.

Затем пришла весна и повременим мне все же становилось страшно. Я молила милосердого Бога, чтобы он не дал пошатнуться моей вере в него. Каждый раз, когда я вспоминала о Рождестве и о герцоге, мной овладевали сомнения; но ни малейшего основания для этого у меня не было. И, наконец, это произошло в сентябрьский вечер на балконе, я сказала моей сестре: «Теперь ты видишь, что я была права. На будущее время оставь меня в покое с твоими мнениями». Она давно уже не говорила ни слова об этих вещах. Теперь она посмотрела на меня широко открытыми глазами, затем упала мне на шею и расцеловала меня.

На Рождество, однако, когда герцог снова приехал с моим отцом на охоту, мною овладели совершенно другие ощущения, которых я раньше совсем по знала. Мой отец застал нас врасплох, и герцог просил моей руки.

Наш медовый месяц мы провели в Неаполе. Я была очень, очень счастлива. Затем мы вернулись обратно в замок Егерсдорф, в Моравии, с намерением вдали от всех жить только нашим счастьем, пока вам этого захочется. Я страстно хотела иметь ребенка, как только может этого хотеть молодая женщина. Мне казалось совершенно немыслимым, чтобы теперь это счастье могло не выпасть мне на долю. В течение первого года я постоянно говорила об этом, как о чем-то таком, что должно было прийти так же верно, как весна или снег. Этого не случилось. Я молилась целые ночи напролет; я стояла на коленях и с горячими слезами умоляла Господа Бога, чтобы он лишил меня лучше жизни, но не отказывал нашему браку в своем благословении. Этого не случилось. К тому же, герцог начал посматривать на меня совсем как-то странно. Я заметила, что его любовь стала холоднее. Мы начинали скучать.

Тогда к нам приехала в госта из Вены моя двоюродная сестра, графиня Телеки. Герцогу она казалась отвратительной, но для меня она явилась целым новым миром. Она все прочитала, все, что только было написано в Европе: Ибсена, Толстого, Зола, Достоевского, Ницше, Зудермана; она была ходячей библиотекой для чтения. В шесть месяцев она сделала из меня такую же фанатичную атеистку, какой я была раньше правоверной католичкой. И когда во мне не осталось ни малейшего следа, ни единой крупицы от моей веры, от моей убежденности, когда я потеряла все, что могло бы меня поддержать в тяжелом несчастий, тогда я узнала, что она тем временем завладела моим мужем и носит уже у себя под сердцем его ребенка.

Меня без сознания привезли в Вену. Несколько недель я пролежала в жару. После выздоровления я поехала к моему отцу, чтобы попросить его заняться моим разводом. Услышав слово «развод», он предложил мне вернуться туда, откуда я приехала. После этого я отправилась в Берлин, с намерением обратиться здесь к адвокату; но с первых же шагов, в какое бы общество я ни попадала, всюду я встречала людей только такого калибра, как Телеки. Себе самой я казалась каким-то пережитком из средних веков, случайно сохранившимся на забытом всеми месте. Мной овладело увлечение всем новым. Я обрезала свои чудные волосы, я бросила носить корсет, в мужском костюме я отправлялась на бал к артисткам, я начала писать по женскому вопросу. Не прошло и года, я выступала уже на публичных собраниях.

— В театре на «Гедде Габлер» я познакомилась с доктором Раппарт. Несколько дней спустя я слышала его на одном социал-демократическом собрании. Затем он посетил меня. С первых же слов он стал самым сердечным образом умолять меня во имя той женственности, которая живет во мне, во имя высокого призвания женщины, которая может осчастливить мужчину, чтобы я отказалась от этих пустопорожних занятий. Он говорил, что я действую против своей натуры, что для других это быть может и хорошо, но не для меня. Сначала я защищалась, ссылаясь на интересы нашего дела, но он так ясно видел меня насквозь, что я сидела перед ним, как ребенок, которому выговаривают за его шалость.

— При третьем своем посещении он просил меня сделаться его женой. Как ни сильно я его уже полюбила его, я ответила ему отказом. Куда бы я ни приходила, всюду мне рассказывали про него; весь Берлин бредил им, этим народным трибуном, будущим государственным человеком. На одной процессии «Unter den Linden»1 я сама была свидетельницей того, с каким одушевлением приветствовал его народ. Я слышала, как рабочие говорили друг другу, что для этого человека нет ничего дороже на свете его высокой цели, а я знала, что ему после этого было дороже всего. Но у меня не было больше бодрости духа; я чувствовала себя выключенной из общего человеческого счастья, потому что я сомневаюсь, что когда-либо смогу подарить мужчине ребенка.

— Затем пришли те ужасные дни, которые мне пришлось пережить. Я решила умереть от морфия. Меня доставили в клинику. Когда я пришла в себя, я закричала от горя, что все было напрасно. Во тут он стоял возле меня и наклонился ко мне. Врачи оставили нас одних, и тогда... тогда силы совершенно покинули меня, я плакала и плакала на его груди и рассказала ему все.

— Я умоляла его позволить мне уехать, но он ни на один день не оставлял меня больше одну. Чтобы утешить меня, он рассказывал мне вещи, в которые и сам не верил тогда. И наконец... я поняла, что если есть еще где-нибудь для меня счастье на этом свете, то только у него... Я бросилась ему на шею и отдалась его поцелуям, хотя и чувствовала себя глубоко недостойной его.

— Мы повенчались. Он настоял на том, чтобы был совершен и церковный обряд. Я понимала его очень хорошо, но ни одним словом не смела противоречить ему. А