Избранные рассказы - Франк Ведекинд

мне было хуже, чем прежде. Ночью я снова пошел в замок Вильдег. С каждым шагом мне делалось все лучше. Ворота замка были заперты, всюду бито темно. Я просидел там до утра и больше не пошел в Еглисвиль; я нанялся внизу па селе. Затем каждый вечер, когда темнело, я подымался к замку, и если мне удавалось увидеть только копчик ее фартука, я был уже счастлив; никогда раньше, с тех пор как я живу на свете, я не чувствовал себя таким счастливым. Как-то на неделе я должен был отвезти сажень дров в городок Ленцбург. Я купил там кольцо, чтоб что-нибудь иметь, когда я приду к ней. Я себе казался слишком ничтожным для нее. Поэтому я и купил кольцо, с ним мне было легче пойти к ней. Она смеялась, когда брала кольцо, и подставила мне свой рот. Затем она сказала, что через два дня я снова могу прийти, когда стемнеет. И когда я спускался с горы, я говорил самому себе: „Там дальше лежит Еглисвиль, а теперь ты хороший человек, и не может быть теперь, чтобы что-нибудь не удалось тебе в этой жизни“. Я никогда не думал раньше, чтобы я был таким хорошим человеком. Но это-то и был сатана, он так приходит, как будто он-то и есть сам милосердый Господь-Бог наш. И работал же я все эти три дня, пока опять вечером не увидел Марии; это было ее имя; никогда раньше у моего хозяина не было такого работника. И так продолжалось и дальше, каждый раз по три дня, пока я снова видел ее и говорил с ней вечером. И мысли приходили тогда ко мне среди работы. Вот ты вернешься с военной службы, тогда каждый сантим ты будешь относить в сберегательную кассу, пока не наберется достаточно на хату и на пашню. Затем ты пойдешь в замок и спросишь Марию, хочет ли она быть твоей женой. И если она скажет нет, тогда ты уедешь в Америку и никогда не женишься, хотя бы ты дожил до ста лет. Но она не скажет нет, моя Мария. Это было бы плохо с ее стороны, тогда она должна была бы сейчас сказать это и не должна бы говорить тебе, через два дня приходи снова. Так я говорил себе каждый день и утром, и вечером, меняя скотине в хлеву свежую подстилку. И я говорил скотине, когда она не хотела посторониться: „В этом вы ничего не смыслите. Этого вы не можете сообразить своими головами. В этом как раз и есть разница, скотина ли ты или человек!“

— Теперь семь лет уже, как я думаю об этом, но все еще не могу понять, что привело меня сюда, в это исправительное заведение, для чего я должен был превратить себе в позор лучшие годы мужской жизни и без всякой выгоды от этого для себя.

Мария была ветреным созданием, и после того, как мы три недели лизались, и рот, и шею, на заднем дворе, среди скал, в снегу я на холоду, так что она бывала часто мокра до колен, тогда она захотела, чтоб ей было потеплее, и я, конечно, не рассердился на нее за это. Тогда она показала мне, где можно взобраться на скалу, так как она спала одна в маленькой комнатке, высеченной в диких скалах под большим окном, где спала сама владелица замка. И ночью, когда внизу на деревне пробило двенадцать, я взобрался по скале наверх, и я дрожал, чтоб какой-нибудь камень не скатился вниз, в кусты и не разбудил спавших наверху господ.

Мария тихонько отворила окно и снова закрыла его. Затем прошел целый час без единого слова. И когда я уходил от нее, она была совершенно такая же, как тогда, когда я пришел к ней. Это была не ее вина, а также и не моя. Это было наваждение сатаны.

По скалам я скатился сломя голову вниз. Я не ощущал у себя ни рук, ни ног. И затем я почувствовал здесь наверху, здесь в горле так, будто веревка охватывает мою шею и будто меня душат. И спереди на груди чувствовалось, и сзади в спине, а между ними все было словно выжжено. И отравлен я был по всем жилам, с ног и до головы. Сначала я хотел утопиться, но затем я подумал: «Нет, что будет она тогда думать обо мне! Что будет она тогда думать обо мне!» Она  не плакала и не смеялась. Она была холодна, как лед. И затем я подумал о Сусанне Амрейн, о Веронике и о Марианне. Они виноваты, сказал я себе, они виноваты! Это была неправда, я знаю, но я так говорил себе, и я побежал туда, по дороге в Еглисвиль. За семь лет в тюрьме мне бывало уже иногда так скверно на душе, что я выл и извивался на каменном полу до тех пор, пока меня но запирали туда, где нет ни света, ни воздуха. Но тогда я вспоминал об этой ночи и говорил себе: они могут делать с тобой, что угодно; худшего, чем то, что ты перенес в ту ночь, не может быть на этом Божьем свете, а это осталось уже позади тебя. Они могут делать с тобой, что угодно. Если б кто-нибудь тогда схватил меня и связал, и положил на лавку и бил меня, я был бы ему благодарен до конца моей жизни. Но тогда никого не было. Я был один. Я кричал и рычал, как животное на бойне, когда шел по горе через лес. Но это мне нисколько не помогало. Опять и опять словно пламя охватывало меня, и каждый раз с новой силой и каждый раз все нестерпимее. Казалось, будто я был в горящем доме. Я не мог выбраться. Куда бы я ни смотрел, в окна, в двери, всюду горячее пламя било мне в лицо. И под ногами у меня была раскаленная почва, хотя она и замерзла уже, я топал ногами и бежал, словно злой враг мчался за мной по пятам. Так гнало меня; сначала я не знал еще, что мне делать, но вдруг мне стало ясно. И тогда мне сделалось лучше, но я продолжал бежать, я подумал, как бы рассвет не настал раньше. Тогда я видел только пламя и пламя. Надо мной в деревьях зашумел ветер. Это был биз. Он дует справа, сказал я себе. Ты должен начать с той стороны, откуда