Избранные рассказы - Франк Ведекинд

дует ветер, чтобы он разнес огонь дальше. Пожарный насос замерз, сказал я себе. Это хорошо, это хорошо. И когда я пришел в Еглисвиль, я осторожно обошел его слева, потому что ветер дул оттуда, и в пяти домах я забрался под соломенную крышу и на сеновал. Третий дом принадлежал крестьянину Лезеру, и я подумал о Веронике, пусть бы и она сгорела также, и подложил огня. Затем я побежал обратно. Когда я добрался наверху до леса, огонь уже показался, и мое сердце согревалось при виде его. Я был еще в лесу, когда раздался тревожный звон в городке Ленцбурге я на горе Штауфберге, и дальше в Амрисвиле. И затем понеслось бум-бум. Это был пожарный сигнал из замка Ленцбурга. Стреляли из пушки, и я подумал, что уже загорелось, и что пожар должен быть виден на час ходьбы кругом. Когда я вышел из лесу, все небо было красно сзади меня, и я слышал, как внизу, на широкой сельской улице стучала пожарная труба. Им долго придется брызгать, сказал я себе, если у них нет воды, и стремительно я побежал дальше к замку Вильдег. По скалам я взобрался вверх, сам не знаю как, и тихонько постучал в окно. Тогда подошла Мария в рубашке. Впусти меня, сказал я. Я знал, я говорил это так, что она должна была впустить меня. Открой, Мария! Тогда она открыла.

— Ты слышишь, горит!

— Что горит? Где горит?

— Видишь, вон там? Все небо горит!

— О, Господи Боже мой! Милосердый Боже!

— Горит! Горит! Все село горит! Село Еглисвиль! Это я сделал. Смотри, как светится. С пяти концов я зажег его, Мария! Смотри туда, смотри туда! Мужчина я или нет?

Но она все еще была, как лед. Это ее не трогало. Бледна она была очень. Она оделась так быстро, как только могла, и разбудила весь замок. И затем она сбежала вниз, в контору, вызвала людей в заявила, что знает, кто поджог село Еглисвиль. Она сказала, что я сделал это, что я хочу спрятаться у нее, в ее комнате. До такой степени я был ей ненавистен. Тогда люди пришли наверх со смирительной рубашкой. Я все еще стоял у окна, смотрел, как небо становилось все краснее и краснее, и чувствовал от этого радость. Я не ощущал больше раскаленного железа в моей груди.

Тогда меня взяли и вывели на двор перед замком. Мария стояла тут же. Смеяться она не смеялась, я но знаю почему. Она была только спокойна и холодна.

Мы взошли на гору, где произошел обвал. В отдалении, на расстоянии часа ходьбы, в теплых лучах вечернего солнца лежал замок Вильдег. Оконные стекла сверкали. Мой отец охотно отослал бы меня во время рассказа, если-б для этого нашелся какой-нибудь предлог, пока мы взбирались на гору. Я очень хорошо чувствовал это. Арестант напрягся своей костистой фигурой и положил свинцовую трубу на траву.

Впрочем, быть может, мой отец решал про себя, что я ничего не пойму из того, что говорилось. Я и в самом деле еще не понимал тогда этого. У меня получалось только впечатление страстности. Понимание явилось во мне гораздо позднее. Арестант должен был быть тогда уже снова на свободе.

Княгиня Русалка

— Тебя удивляет, как это случилось, что я стала социал-демократкой и вышла замуж за видного социалиста? сказала молодая княгиня Русалка своей приятельнице, баронессе Гогенварт, только недавно вышедшей замуж. — Основанием послужило то, что мой первый брак с герцогом фон-Галлиери остался бездетным.

— Но разве же это основание? спросила баронесса, краснея.

— Выть может вся история моей юности виновата в этом, сказала княгиня. — Во всяком случае, рассказать ее не очень легко.

Ребенком я была чрезвычайно высокого мнения о своем личном достоинстве. Ничего выше себя самой я не знала на свете. В зеркало я смотрела на себя, как на святыню. При этом я была очень весела и безрассудно смела, но с некоторыми вещами я совершенно не понимала шуток. Моя внутренняя гордость становилась на дыбы против этого, словно лошадь перед отвратительным животным. И это стало для меня роковым. Когда однажды вечером моя сестра Амелия заговорила со мной о том, как мы — люди появляемся на свет, я готова была задушить ее. Я была очень набожна и часто целыми часами лично беседовала с Господом Богом. У меня было непоколебимое убеждение, что Господь создал меня. Я говорила себе, что в том, что создано людьми, не может быть души.

Амелия и я, мы выросли в замке Шварценек в Богемии, совершенно отрезанные от всего мира. Возле нас не было никого, кроме иссохшего дворецкого и гувернантки, превратившейся в ледяшку. Не знаю, каким путем пришла Амелия к своей мудрости. Положим, она была на два года старше меня, и она была толста, флегматична и ленива. Как-то вечером она рассказала мне, что у дочери мельника на деревне родился ребенок. Я была страшно возмущена. Я сказала ей, что этого быть не может. Наши родители венчались в церкви перед алтарем; поэтому Бог дал им детей, а не потому, что они в первые годы своего супружества жили вместе. Мне казалось прямо, что Амелия хочет отнять у меня всякое право на существование. Ночью я горячо просила у Бога, чтобы он дал мне доказательство, что права я, а не Амелия. И я ясно слышала внутри себя голос: «Ты права, Русалка, ты совершенно права». И когда моя сестра на следующий день снова пришла ко мне со своими естественно-научными объяснениями, я поклялась сама собой и всем на свете, и всемогущим Господом Богом доказать ей, что никаких внебрачных детей на этом свете но существует. Амелия смеялась, но для меня убеждение мое имело такое значение, и я чувствовала в себе такое горячее желание обратить ее в свою веру, что с этих пор и днем, и ночью я только и думала о том, чтобы дождаться подходящего случая.

Каждое Рождество мой отец приезжал к нам из Вены в сопровождении целой свиты на охоту. Этой зимой он привез с собой герцога фон-Галлиери. Мне было шестнадцать лет. В первый же день я сделала его своим кавалером. Ему было двадцать восемь лет, он был очень ловок и внимателен; и он сделал все, что только возможно было, чтобы облегчить мне мое безумное намерение. Амелия с каким-то молодым лейтенантом из Будапешта все время держалась поблизости от нас. Три дня спустя