Избранные рассказы - Франк Ведекинд

Княгиня быстро встала, вышла в соседнюю комнату и принесла из колыбели розового маленького голубоглазого социал-демократа, который смерил уже серьезнейшим взглядом молодую баронессу, также поднявшуюся вслед за княгиней.

— Теперь представь себе мое счастье!

Баронесса улыбалась.

— Для меня маленький барон все же был бы бесконечно милее... или даже если б это должна была быть только баронесса.

Предохранительная прививка

Если я рассказываю вам, дорогие друзья мои, эту историю, то отнюдь не для того, чтобы дать вам новые пример лукавства женщин или глупости мужчин. Вернее всего, я рассказываю ее вам потому, что в ней имеются известные психологические курьезы, которые заинтересуют как вас, так и всякого другого, и из которых человек ознакомившийся с ними, может извлечь для себя в жизни большую пользу. Прежде всего, однако, мне хотелось бы заранее отклонить от себя упрек в том, будто я хвастаюсь своими дурными поступками прошлых времен, тем самым легкомыслием, в котором я от всей души раскаиваюсь в настоящее время и которое поддерживать теперь, когда волосы мои поседели и колени стали дрожать, у меня не осталось больше ни охоты, ни способности.

— Тебе совершенно нечего бояться, мой милый ненаглядный мальчик, сказала мне Фанни в один прекрасный вечер, когда ее муж только что вернулся домой, потому что мужья в общем и целом бывают ревнивы только до тех пор, пока у них нет для этого никакого основания. С момента же, когда им, действительно, дается основание для ревности, их как будто поражает неисцелимая слепота.

— Я не доверяю выражению его лица, возразил я, притихнув. — Мне кажется, он уже заметил что-то.

— Ты неверно понял это выражение, мой дорогой мальчик, сказала она. — Выражение его лица есть только результат открытого мною средства, которое я к нему применяю, чтобы раз навсегда заворожить его от всякой ревности и навеки оградить его от каких бы то ни было тревожных подозрений по отношению к тебе.

— Что же это за средство? спросил я, удивившись.

— Это нечто вроде предохранительной прививки. В тот самый день, когда я решила сделать тебя своим возлюбленным, я и ему также открыто сказала, прямо в лицо, что я люблю тебя. С тех пор я повторяю ему это ежедневно, когда встаю и когда ложусь спать. У тебя есть полное основание, говорю я, ревновать меня к этому милому юноше; я его в самом деле люблю от всего сердца, не твоя это заслуга, а также и не моя, если я не нарушаю своего долга; только от него зависит то, что я так непоколебимо верна тебе.

Тут мне стало ясно, почему ее муж при всей своей любезности иногда, когда он думал, что я не вижу его, взглядывал на меня с такой странной презрительно-сострадательной усмешкой.

— И ты, в самом деле, думаешь, что это средство сохранит свое действие? спросил я смущенно.

— Оно вполне надежно, ответила она мне с уверенностью астронома.

Несмотря на это, я все еще продолжал относиться с большим сомнением к верности ее психологических расчетов, пока наконец следующее происшествие самым поразительным образом не заставило меня изменить свое отношение.

Я занимал тогда в центре города на узенькой улице небольшую меблированную комнату в четвертом этаже высокого дома, предназначенного для сдачи, и имел обыкновение спать до бела дня. В одно прекрасное солнечное утро около девяти часов дверь отворяется, и в комнату входит она. Я никогда бы не стал рассказывать о том, что последовало затем, если бы это происшествие не дало собою образчика самого поразительного и все же наиболее понятного ослепления, которое только возможно в духовной жизни человека.

Она освобождается от последнего своего покрова и присоединяется ко мне. Дальше, дорогие друзья мои, вам нечего ждать от моего рассказа чего-нибудь рискованного и щекотливого. Я снова и снова должен заявить, что моя цель вовсе не заключается в том, чтобы занять вас непристойностями.

Едва одеяло успело прикрыть красоту ее тела, как у двери послышались шаги. Раздается стук в дверь, и у меня только только хватает времени быстрым движением надвинуть ей на голову одеяло, как в комнату входит ее муж с каплями пота на лбу и, запыхавшись от напряжения, которого ему пришлось сделать, чтобы подняться ко мне на сто двадцать ступеней, но с сияющим от счастья и радостно возбужденным лицом.

— Я хотел спросить тебя, не совершишь ли ты с Рёбелем, Шлеттером и со мной прогулку за город. По железной дороге мы поедем в Ебингауз и оттуда на велосипедах в Аммерланд. Собственно я хотел сегодня работать дома. Но жена моя с утра ужо ушла к Брохманам, чтоб справиться о здоровье их маленького, и тогда у меня уже не хватило настроения сидеть в такую дивную погоду дома. В Кафе Луитпольда я встретил Рёбеля и Шлеттера, и мы сговорились там насчет этой поездки. Без трех минут одиннадцать идет наш поезд.

Тем временем а собрался немного с мыслями.

— Ты видишь, сказал я улыбаясь, — что я не один.

— Да, я замечаю это, ответил он мне с такой же самой, полной значения улыбкой.

При этом его глаза загорелись, и челюсть заходила вверх и вниз. Нерешительно он сделал шаг вперед и остановился теперь возле стула, на который я кладу, обыкновенно, свою одежду. Сверху на этом кресле лежала тонкая батистовая кружевная рубашка без рукавов с вензелем, вышитым красными нитками и на ней пара длинных черных шелковых сквозных чулок с золотистожелтыми стрелками. Так как больше ничего, относящегося к женскому существу, не было видно, то глаза его и приковались с несомненной похотливостью к этим частям туалета.

Момент был решительный. Еще миг и он должен был припомнить, что где-то в этой жизни он уже видел однажды эти части одежды. Во что бы то ни стадо, я должен был отвлечь его внимание от рокового зрелища и так занять его чем-нибудь, чтобы оно не ускользнуло больше от меня. Но достичь этого можно было только чем-нибудь совсем сверхобычным. Эти мысли с быстротою молнии пронеслись у меня в голове и заставили меня совершить грубость до такой степени чудовищную, что я и теперь еще, двадцать лет спустя, не могу простить ее себе, хотя в то время она и спасла положение.

— Я не один, сказал я. — Но еслиб ты имел малейшее понятие о прелести этого создания, ты бы позавидовал мне.

При этом моя рука, только что надвинувшая ей