Избранные рассказы - Франк Ведекинд

— Что же тебе пришлось переиспытать?

— А когда умерла моя сестра... Разве я тебе никогда не рассказывала про это?

— Нет. По крайней мере я не помню.

— Ты видал ее карточку. Она была почти на голову выше, чем я теперь, да и много пышнее всем телом. Но она не была неуклюжей или неповоротливой. Она была гибче меня, и когда она шла, то казалось, будто пол при каждом шаге старался приластиться к ее ногам. Может быть это происходило потому, что она была так широка в бедрах. Но лучше всего у нее была шея. Когда теперь я вспоминаю о ней, то прежде всего мне видится ее дивная шея, а под ней — круглые плечи. Но уже девушкой она отличалась такой пышностью, которая бывает обыкновенно у женщин, имевших двух или больше детей. Никто не мог бы подумать, что ей суждено было умереть. Только сама она вечно носилась с самыми мрачными мыслями, сколько я ее помню. Да и в глазах ее можно было прочесть это. Если посмотреть на нее, бывало, так и думается, что сейчас она расплачется. Она, бывало, рассказывала длинные истории о несчастий, которое случилось или должно случиться; а если потом спокойно пораздумать над этим, так во всем этом не было ни малейшего, ну, ни малейшего основания. Вечно бывала она возбуждена и робка. От сплошного ужаса, от боязни несчастия и смерти она никогда не решалась жить как следует на свете, только совсем напоследок у ней пошло по другому. Едва успела она начать носить длинные платья, как принялась постоянно думать над одним и тем же: как и когда она выйдет замуж. И при этом ее постоянно мучило предчувствие, уж не знаю почему и отчего, что этого никогда не будет, что она не доживет до этого, что она еще до этого должна будет умереть. И в этом, собственно, и таилась причина всему тому, что случилось потом.

Помнится мне, продолжала Леони, было мне тогда лет десять, мы спали в одной кровати. Около кровати стояла люлька, в которой спала моя кукла, а на другой кровати спала Лизавета, наша старая служанка. Лизавета храпела так громко, что мы обе проснулись ночью. И тогда мы тихонько заговорили в темноте, совсем вот так, как говорим мы теперь, только кровать у нас была без балдахина. И вдруг Клара меня спрашивает, каким должен быть мой муж, если я когда-нибудь выйду замуж. Я еще никогда не думала об этом. Я ответила, что не знаю. Тогда она принялась рассказывать мне про себя, что желает такого, который отличался бы большим ростом и широкими плечами. У него должен быть небольшой прямой нос, небольшие белокурые усы и белоснежные зубы. Волосы он должен стричь совсем коротко и не должен иметь больших ушей, а ноги его должны быть красивы и одеты в высокие сапоги со шпорами. Пол-ночи она рассказывала мне про него. Мы перебрали всех наших знакомых, но среди них не нашлось ни одного, который бы подошел к ней. И в конце концов она сказала, прижавшись лбом к моей груди и порядком всхлипывая: „чувствую, что придется мне когда-нибудь выйти замуж за человека лет пятидесяти-шестидесяти, за такого, у которого нет во рту ни одного зуба, за такого, который слова не может сказать, чтобы не оскалиться и не закашляться. О Леони, Леони, если бы ты только знала, как боюсь я этого, как мне страшно!“ — Я чувствовала, что вся кровь хлынула ей в голову, а ее полные руки были горячи, как огонь. В то время она только еще год, как кончила школу.

А в другую ночь, когда Лизавета опять так страшно храпела, что просто печь дрожала, она принялась рассказывать мне все то, что бывает в жизни, для чего люди женятся и почему мы, девушки, одеваемся не так, как мужчины. Мне все это казалось совершенно естественным, но она делала из этого громадную неприличную историю. Она с трудом говорила, и я слышала, как под одеялом билось ее сердце. Я еще ничего не знала обо всем этом, но и не воображала ничего сверхъестественного.

Когда через три года после этого она вернулась из пансиона — к тому времени она стала и на самом деле очень красивой, пышной девушкой, несмотря на свое сложение — то неизвестно почему один старик — это был старый весь трясущийся приказный, живший как раз против нас — сделал ей предложение. Целый месяц она не могла отделаться от крайнего ужаса. Она не выходила из дому, не говорила ни слова, не поднимала глаз, не смотрела никому в лицо. Похоже было, что она готова была потерять рассудок. Приказный, в общем, был очень уважаемым человеком; моим героем он, конечно, все-таки быть не мог бы. Он рассказывал отцу, что охотно взял бы в супружество Клару потому, что она никогда не сжимала плотно губ; она, должно быть, была очень душевным человеком. В этом он был совершенно прав. Сначала она приняла его очень ласково. Но когда заметила, какие планы строил относительно нее, то забилась в судорогах и истерике. Целый день нам пришлось делать ей ледяные компрессы.

В следующее лето в Ленцбург явился Рудольф Эльснер. Казалось, будто небо свело вместе двух людей, созданных только друг для друга, которым без этого пришлось бы обегать полсвета, прежде чем найти то, что предназначалось для них. Она встретила его в первый раз в предместье, когда шла купаться; но тут же она почувствовала себя так, словно бы увидала северное сияние. Она с трудом могла пойти дальше. Она рассказала мне это, когда вечером мы остались одни; всем телом своим чувствовала она, как бросалась ей в голову и обратно вся кровь. Когда же она вернулась к ужину домой, то жаловалась только на воду в речке; слишком мелко и тепло. А в то время было одиннадцать градусов.

Ей было страшно трудно не показывать виду; но и с ним дело обстояло не лучше. Уже на следующий день он пришел купить сигар. Клара и я мы стояли у окна. Это был настоящий геркулес; грудь его была такая широкая и высокая, что можно было бы проехаться по ней с телегой, нагруженной камнем; шаги его были слышны еще от самой ратуши; усов у него еще не было, ему было только двадцать три года; но тем лучше можно было видеть широкий, полный рот с