Избранные рассказы - Франк Ведекинд

неособенно толстыми, но не лишенными выражения губами. Когда он проходил под воротами, то невольно нагибался. Шляпу он носил сдвинутой на затылок; это было единственной небрежностью в нем. Голова у него была очень коренастая, но при этом изящная и подвижная; он не опускал ее к земле, словно бык, но держал высоко и гордо, как король. Он только что отбыл воинскую повинность, кажется при юнкерском училище. Он служил в артиллерии; а теперь поступил приказчиком в железную торговлю.

Я задрожала от пугливого восторга, когда увидала в каком самозабвении и как тяжело дыша стоит около меня Клара. Я была еще совсем ребенком, но могу сказать, что когда через две недели после этого они тайно обручились, то я радовалась этому не меньше, чем они.

Они встретились на почтамте; он писал открытку, ей тоже нужно было написать, он подал ей перо, вот они и обручились. Они едва ли обменялись хоть одним словом. Он закусил губы и посмотрел ей прямо в душу; она сделала то же самое, только еще более пылко, и тогда все стало ясно и решено, так же прочно, как прочно держится небо над землей. Она вернулась домой, упала около кушетки на колени, ревела и кричала от счастья и топала ногами по полу.

Открыто обручиться они еще не могли. Это не годилось, потому что он был только приказчиком; но он рассчитывал войти компаньоном в железную торговлю. Его отец был очень богатым мельником. Клара тоже должна была получить деньги; но только им приходилось ждать по крайней мере год. И вот, каждый вечер, как только закрывалась лавка, мы с Кларой стали уходить в лес к Ремерштейну. Ей приходилось брать меня с собой, так как иначе другие девушки бегали бы за нею следом, чтобы посмотреть, куда она идет. И там они целовались целый час, вплоть до ужина. Я всегда сидела около них; Клара приказала мне ни на одну минуту не оставлять ее одну, и я думаю, что он был ей искренно благодарен за это; по крайней мере он понимал ее; они хотели сохранить в полной неприкосновенности счастье своей жизни. Но для меня это было совсем не таким легким делом каждый вечер смотреть, как они оба краснели, начинали дрожать и целый час не могли выговорить ни слова, при чем казались такими же серьезными и мрачными, словно облака, из которых молнии прорезывают небеса.

Если Рудольф оборачивался иногда, то всегда ласково поглядывал на меня. Я брала с собой немецкую книгу для чтения, но по временам буквы расплывались у меня перед глазами. Когда я затем взглядывала на Клару, то она вытирала слезы на глазах.

Часто, когда мы возвращались домой, я чувствовала глубокое сострадание к ней, но не решалась сказать что-либо. Так продолжалось целый год — в солнечные дни, в снег и дождь. Зимою у меня однажды разорвалась юбка, когда я встала со скамейки; я примерзла, тогда как над Кларой и Рудольфом на ветвях таял иней...

Когда прошло следующее лето, приблизительно в сентябре, Рудольф съездил на один день домой и покончил дело с своим отцом. Через полгода отец хотел дать ему денег, чтобы он мог войти компаньоном в дело. Это, значит, должно было произойти в феврале; тогда он может жениться на Кларе и отправиться с нею путешествовать по Италии. Сейчас же были разосланы карточки; весь Ленцбург принялся поздравлять, и Клару это немного рассеяло. Все это казалось ей таким смешным, что временами она становилась такой же веселой и бодрой, как и все девушки в досвадебное время.

Теперь он каждый вечер приходил к нам. Отец сидел в кабаке, а я делала уроки. Они изо всех сил старались не волноваться так, как прежде; целоваться они совершенно перестали, ведь теперь было уже не то, что в начале; они стали рассудительнее, да и свадьба ведь близилась с каждым днем. Теперь они только пожирали друг друга взглядами; как сейчас вижу их, молчаливо сидящими друг против друга, она на кушетке, а он на табуретке без спинки, вытянувшийся, неподвижный, словно на угольях. Бременами я с своего места поглядывала под стол, потому что сначала не очень-то верила тишине после бури, но и там все было спокойно. Чтобы поразвлечь их, я принималась им рассказывать о том, что как раз читала, пока не заметила, что меня никто не слушал. Тогда и я замолкала и продолжала писать свои задачи. Была мертвая тишина. Слышно было только лампу, мое перо и шум дыханья.

...первого декабря с Кларой случился страшный припадок. Это произошло сейчас же после обеда. Она лишилась чувств, лицо и руки стали синими, словно их облили чернилами, дыханья совершенно не было слышно, а сердце билось так, что несмотря на ее сложение, пульсацию было видно сквозь платье. Все время перед обедом она мучилась разными страхами, что в день ее свадьбы будет объявлена война, потому что тогда Рудольфу пришлось бы уйти с артиллерией. Я расстегнула ей платье и корсет, но ничего не помогало. Когда пришел доктор, мы перенесли ее уже в постель. Он сказал, что у нее опасный порок сердца. Он дал ей чего-то, от чего она опять пришла в себя. Первыми словами ее было, как только она открыла глаза:

„Леони, о Леони, я должна умереть!”

Вечером доктор снова пришел; Рудольф и я стояли у ее постели; он знал, что Клара и Рудольф обручены. Уходя он сказал мне, что Рудольфа ни под каким видом нельзя допускать к ней; ее это чересчур волнует, он заметил это; весь припадок вообще происходит только от страшного возбуждения, в котором она находится; если я еще раз подпущу его к ее кровати, то это будет для нее смертью. То же самое он сказал отцу внизу, около лавки. Мне было поручено передать это Рудольфу. Разумеется, на следующий день я не пошла в школу.

Старую Лизавету отпустили, как только Клара вернулась из пансиона и могла заняться хозяйством. Тогда постель, на которой со времени смерти матери спала Лизавета, перешла ко мне. В первую ночь я ежеминутно вскакивала и клала Кларе свежие ледяные компрессы на сердце. На следующий день, когда ей не делалось лучше, мы взяли сиделку, которая целый день оставалась у нас и помогала по хозяйству, чтобы мне не приходилось пропускать уроки в школе. Рудольф словно окаменел, когда я сказала, что ему нельзя к ней; он не возразил ни звука; мне казалось, словно он совершенно не