Избранные рассказы - Франк Ведекинд

и где научилась целоваться. Это — скучная жалобная история без высоких гор и глубоких пропастей, из которой, однако, я выношу убеждение, что она еще с полным правом носит свою девичью фамилию. Вдруг она спрашивает меня, где я научился целоваться, но застигнутый вопросом врасплох, я окутываюсь мрачным молчанием, потому что до смерти стыжусь своей первой учительницы, доброй старой тетки Лены.

16 февраля. После обеда иду, чтобы привести Вильгельмину к ужину. Она говорит, что с сегодняшнего дня между нами все должно быть кончено. Я возразил, что еще даже и не начинал ничего, может быть ей не терпится, так я то совершенно не тороплюсь. Она написала не менее шести стихотворений, в которых мотивировала свое решение. Она достает револьвер, загоняет меня на кушетку, упирается подбородком в грудь и, приставив заряженный револьвер к моему лбу, читает свои стихотворения. Дрожа всем телом, я прошу ее перестать. Вдруг она бросает мне на голову белый шелковый платок, кидается на шею и целует через шелк, но сейчас приходит в бешенство на самою себя и швыряет мне туфлю в лицо. Вслед за этим она принимается заклинать меня, чтобы я тоже написал для нее стихотворение. Я пишу три коротких строки, в которых, однако, рифмую „курицу“ с „пуговицей“, чем она чувствует себя глубоко оскорбленной.

Вечером она мне признается, что хотела только один разочек попробовать, что чувствуешь при поцелуях, и попалась на крючок. Впрочем, она постарается перестать, пока ее еще не оттолкнули. Затем она требует от меня полной откровенности. Я спрашиваю, знает ли она, что самое ужасное в жизни. Она отвечает: неудовлетворяемое желание. Я качаю головой, шепчу ей на ухо: „Скука!“. Она чувствует глубокое сострадание ко мне.

За ужином обсуждается вопрос, ведет ли дорога к губам через сердце, или — к сердцу через губы. Мнения разделяются, и спор становится очень оживленным. Моя мать защищает дорогу через сердце; Вильгельмина решительно высказывается за дорогу через губы. Карл, который вот уже целую неделю с утра до вечера колет дрова для „успокоения нерв“, высказывает, что дорога к сердцу ведет не через губы, а через уши, а дорога через губы ведет не в сердце, а в желудок. Вильгельмина хочет высмеять мое стихотворение, но ей это не удается, так как она носит его спрятанным на груди. Мать уверяет, что мы, ведь, среди своих, но моя дорогая отвечает, что письмо залезло слишком низко. При этих словах Карл, покраснев, опускает глаза.

После ужина мы с Карлом зажигаем в зале большую вязанку хвороста в камине. Затем притаскиваем с погреба целый сундук с турецкими одеждами. Когда мы тащим его по двору, из трубы над залой так и выбиваются светлые искорки, которые теряются среди звезд. Карл говорит, что если крыша загорится, так у нас даже воды не найдется, потому что прудок замерз. Я успокаиваю его; велика беда, если даже весь замок будет объят пламенем; все равно все это великолепие не долго продержится.

В зале все общество наряжается турками. Мать одевает доходящую до земли мантию из генуэзского бархата с золотыми бортами. В ней она танцует с неподражаемой грацией и гибкостью. Карл, обе девочки и я сидим на подушках от дивана вокруг нее и пьем кофе. Карл играет на ручной гармонике, а я аккомпанирую ему на гитаре. Затем Гретхен и Эльза танцуют „pas de deux“ которому их научила мать. Затем она рассказывает о былых театральных происшествиях в Сан-Франциско, Вальпарайзо, о жизни в гациендах и о своем первом муже, который к концу каждого концерта неизменно проигрывал все, что в начале забирал из кассы. Его пристреливали не менее трех раз в жизни — один раз во время восстания в Венецуэлле, однажды во времена коммуны и напоследок в русско-турецкой войне. В настоящее время он исполняет обязанности церемонимейстера в „Palais de glace“ в Париже. Я бесконечно радуюсь, что имею возможность познакомиться с ним. Вдруг своим всюду проникающим взором Гретхен находит на моей шее кровавокрасное пятно. Я с трудом давлю в себе смех.

Когда я провожаю Вильгельмину с горы, то в утешение ей уверяю, что она далеко не единственная, что она только заместительница: что для меня именно это-то и является самым интересным созерцать в первую голову тип, а уж потом индивидуум, Я говорю ей, что люди очень часто думают, будто они единственны в своем роде, как и мужчины, когда болеют воображаемыми болезнями. Если бы они удостоверились, что это бывает почти с каждым человеком, то болезнь их была бы уже исцелена.

17 февраля. Между двумя и тремя иду к Вильгельмине. Ее сестра дома. Когда она, наконец, уходит в дамский кружок, мы оба с удовольствием смотрим ей вслед из окошка. Бывают такие люди, которых видишь охотнее сзади, чем спереди, при виде которых спереди испытываешь скорбь, а сзади — радость. Я объясняю Вильгельмине, что в этом основа сократической любви. Она не понимает, как может столь поверхностный человек, как я, вообще задумываться над подобным серьезным вопросом. Затем мы говорим с ней о цилиндрах. Если я захочу совершенно охладить ее к себе, то мне достаточно явиться к ней в цилиндре. Мы собираемся обручаться в широкополой шляпе, а разводиться в цилиндре. На прощанье она просит меня, если только у меня имеется хоть искра чувства к ней, написать ей к завтрашнему дню стихотворение. Мы поедем вместе в Аарау, и я должен продекламировать ей его в купэ. Приходит Гретхен брать урок музыки. Вильгельмина бесшумно выталкивает меня в соседнюю комнату, душит так, что я становлюсь синим и красным, и возвращается с материнским спокойствием мадонны в музыкальную комнату, тогда как я на цыпочках выбираюсь из дому. После ужина просматриваю все свои стихотворения, но не могу найти ничего подходящего. Я вытягиваюсь во всю длину на диване, но мне не удается сконцентрировать мысли на ней. Я засыпаю.

18 февраля. Великий день. После обеда засовываю в карман чистый листик бумаги, в надежде, что по дороге с горы что-нибудь еще навернется. На станции Вильгельмина бросается мне навстречу с вопросом, где мое стихотворение. Я отвечаю, что не могу прочесть его здесь, и веду на самую отдаленную скамью. Там я вручаю ей сложенный листик бумаги, который она развертывает с лицом сияющем радостью и гордостью. Когда она видит, что там ничего не написано, я говорю ей, что должно быть дома перепутал листки. Она с сверкающим от злости взором дает мне пощечину. Благодаря Богу тут же показывается поезд. В купэ