Избранные рассказы - Франк Ведекинд

понимала. Все время передо мной стояло старое чудовище, склоняющееся дома над сестрой. Потом был урок немецкого языка, и мысли одна за другой нахлынули на меня. Сам учитель был стариком, но только очень добрым; каждый урок мы читали ему одна за другой одно и то же сочинение, и у каждой он находил что-либо похвальное. Единственно, чего он не переносил, это если мы носили слишком короткие платья, или вплетали в волоса пестрые ленточки. Тогда он бранил нас пустыми обезьянами. Однажды, когда вздумал прохаживаться насчет платья Марии Хемман, она ответила ему, что не виновата, если у нее такие длинные ноги. Тогда он проскользнул к себе на кафедру, поднял крышку и целых четверть часа не показывался.

— Это смерть, говорила я сама себе, это смерть, которая приходит за ней.

И тогда я решила сейчас же по окончании уроков пойти к доктору и спросить его, поправится ли Клара, или нет. Что-то грызло меня, с того времени я не испытывала больше подобного чувства, но каждую минуту я боялась, что упаду в обморок от боли. Я чувствовала себя так, как будто бы сама очутилась на месте Клары. Я чувствовала ее страстную тоску по Рудольфу и ее ужас перед появлением старика. Ты — бесчеловечный дьявол, без сердца и чувства, сказала я себе; Клара потому так страшно возбуждена что не видит его, если он придет к ней, то это не может ее взволновать больше, а на самом деле это должно ее даже успокоить. А если ей суждено умереть, и не придется даже проститься с ним!

И затем я сказала себе, что у старика нет никаких прав на нее, что только у Рудольфа одного есть право целовать ее. Старик, говорила я себе, это смерть, а Рудольф — жизнь. Если Рудольф будет с нею, то старик не решится покуситься на нее. А если в конце-концов все-таки она должна достаться старику, то никому не повредит, если напоследок она полюбуется еще разочек статным обликом Рудольфа.

В двенадцать часов, когда уроки кончились, я побежала к доктору; книги я оставила в школе; вид у меня, должно быть, был самый отчаянный.

Доктор привлек меня к себе и сказал, что он давно уже знал, что ее ничем нельзя спасти; его помощь была совершенно бесполезна для нее, и я не должна плакать, потому что Господь Бог взял ее к себе.

У меня так и брызнули слезы из глаз; я сказала, что хотела просто спросить его. Тогда он стал говорить, что она опять поправится, но так безутешно, что теперь я уже все поняла.

Я боялась, что самое ужасное уже совершилось, без того, чтобы ей пришлось еще раз повидать Рудольфа, и изо всех сил бросилась домой, но нашла Клару совершенно такой же, как всегда, цветущей, словно пышно распустившаяся роза, только говорила она очень оживленно.

— Пусти его ко мне, Леони; впусти его ко мне! всхлипывала она.

И я сказала:

— Да, сегодня вечером!

Тогда она обняла меня своими полными руками, целовала и прижимала к своей груди, словно я была самим Рудольфом. При этом мне пришлось подумать о докторе, что он сказал, и о старом чудовище.

Прежде чем выпустить меня из своих объятий, она шепнула мне на ухо: „только ты должна оставить меня наедине с ним!“.

Я отвечала:

— Да.

Тут пришла сиделка с супом для Клары и позвала меня обедать.

Но еще за обедом меня словно кинжалом пронизала одна мысль. Еще вчера она говорила мне, что я должна оставить их наедине. Хотя я еще ходила в школу, все-таки я достаточно знала жизнь, чтобы понять, чего она хотела. Меня бросало в холод и жар. Нет, говорила я себе, этого ты не смеешь сделать. До сих пор Клара была приличной девушкой, а если она сделает это, то перестанет ею быть.

О Боже, говорила я себе, она хочет пожертвовать для него своею честью! И тогда я подумала о старике, который хотел силой взять ее. А потом подумала о том, что в конце-концов ей придется умереть, умереть не любив, как любят всю жизнь женщины, вышедшие замуж. И подумала, что Господь Бог в конце-концов все-таки страшно жесток. Если была девушка созданная для любви, то это — моя сестра, что я хорошо знала.

После обеда был урок Закона Божия. Перед уроком я гуляла с Марией Хемман по коридору взад и вперед. Мальчишки, которые учились Закону Божьему вместе с нами, стояли в коридоре и глазели на наши ноги. На Марии были надеты высокие, желтые зашнурованные ботинки, на мне — совершенно новенькие туфли. Она спросила меня о сестре, и что-то подзуживало меня рассказать ей обо всем, что было у меня на душе. Но с первых же слов я заметила, что она даже не понимала в чем было все дело. Мне пришлось бы сначала все объяснить ей, и я предпочла замолчать.

На уроке священник, в которого были влюблены все девочки, рассказывал нам, как к Христу пришли Садукеи и вопрошали Его, какая жена будет дана человеку на небесах, если при жизни он имел их семь, и как Он отвечал им, что на небесах не будет ни мужчин, ни женщин, а разница между ними совершенно исчезнет.

И тогда у меня точно камень с сердца свалился: если на небесах не будет ни мужчин, ни женщин, то ровно ничему не может повредить, побудет ли Клара с ним вместе, или нет. И тогда решение мое было сделано. И пока священник продолжал рассказывать дальше, я про себя молилась: „если Ты хочешь, чтобы я не пускала Рудольфа к ней наверх, тогда сделай так, чтобы ей сегодня вечером стало лучше. Ты можешь сделать это, если захочешь. Я до вечера не приду домой, и если тогда она хоть немножко будет чувствовать себя лучше, тогда я не впущу его к ней. Но если лучше ей не будет, тогда я сделаю это. Ты, Господи, всегда можешь помешать мне в этом, если захочешь. Ты можешь заставить кирпич обрушиться мне на голову или убить меня руками разбойника. Как ни молода я еще, но охотно поставлю на карту свою жизнь. Но если ничего подобного не случится, тогда, значит, Ты именно так и хотел, ибо можешь все, чего хочешь!“

Вплоть до вечера я пробегала за городом по покрытым снегом полям. Я заходила также и в лес, и когда я подошла к Ремерштейну, то на