Избранные рассказы - Франк Ведекинд

я беспрестанно целую ей руку и уверяю в своей искренней любви. В Аарау за стаканом пива в гостинице „Дикарь“ мне удается окончательно успокоить ее нервы. На обратном пути мы сидим в первом вагоне за локомотивом, а купэ приходится как раз над вагонной осью. На первой же стрелке нас сбрасывает с сиденья, и я держу ее на руках, совершенно также, как три года тому назад на том же участке, в том же купэ, быть может, держал златокудрую Далилу. Это было в последний год гимназического курса в Аарау; и мы, Далила и я, каждое утро ездили туда, а по вечерам — вместе возвращались обратно. По утрам мы взаимно проверяли друг друга в знании уроков, а по вечерам вместе курили папиросы. Теперь она служит где-нибудь учительницей и воспитывает девочек в нравственности и добродетели. Но разница все-таки остается значительная. Там — готовность беззаветно отдаться, здесь — боязливая стыдливость. Но и тут, и там — одни и те же пошлые замечания „между строк”. Несмотря на тусклое освещение я вижу пушок на щеке, несколько веснушек, а около глаз — гусиные лапки, словно бы под микроскопом с увеличением в пятьсот раз. И я задаюсь вопросом, выдержит ли самый нежный цвет лица такую близость? Я не стараюсь завязать новый разговор, видя, что она в достаточной мере занята самой собой, и среди абсолютного молчания провожаю ее домой.

19 февраля. К обеду приходит Вильгельмина, после чего предается на моем диване сиесте и сейчас же погружается в глубокий сон. Проснувшись она объявляет мне, что с одной стороны слишком молода для меня, а с другой — слишком стара; в сущности мне следовало бы иметь двух жен, одну лет шестнадцати, а другую — сорока шести. После этого она просит меня сходить к ее сестре, жене председателя суда, и сказать, что она, Вильгельмина, завтра не может прийти в дамский кружок, потому что занята уроком музыки. С длительной дрожью блаженства иду к председателю суда. Стучусь, дверь мне открывает Елизавета, которая ласково протягивает мне руку. Этого достаточно, чтобы сделать меня на весь вечер самым искренним кандидатом в женихи. Лизе пятнадцать лет, она еще немножко нескладна с своим пышным бюстом и боками, какие иногда встречаются в ее возрасте. Руки и ноги у нее не отличаются миниатюрностью, но походка у ней приятная, деловитая. Я смущаюсь от взгляда ее больших, темно-синих глаз, и мне досадно, что я не ответил ей ласковым словом на ее приветствие. Ее мать принимает меня в гостиной. На меня производит какое-то странное впечатление, что этот дом, только недавно построенный, уже носит на себе отпечаток уюта и домовитости. С ласковой гордостью она рассказывает мне о своем муже. Входит старик и вместо приветствия щиплет по прежнему жену за руку. На обратном пути я мечтаю самым оживленным образом о том, чтобы как можно скорее жениться на этом хорошеньком звереныше, вывезти ее в большой свет, на путешествия и приключения, обеспечив нам в нашем замке восхитительное убежище. Воображаю себе почтеннейшего председателя суда в виде тестя, представляю себе Лизу супругой, матерью, матроной в кругу роя здоровенных ребят и внуков.

1 марта. Падал легкий снежок; иду с Вильгельминой по дороге к Сеону; входим в лес, где она воображает, что идет по свежим следам отца, который ушел на охоту. Торжественная тишина, мир заснувшей природы воодушевляют нас к бесконечному любовному щебетанью. Если бы я был художником, я женился бы на ней сегодня же. Для писателя женитьба — гибель. Она мечтает о том, чтобы еще раз глубоко полюбить, только не теперь, а позднее, как можно позднее. Уверяет, что захоти я даже теперь, она бы ни за что не согласилась. В ответ на это я начинаю безбожно хвастаться. Достаточно получаса, одной дороги обратно домой, и она до сумасшествия влюбилась бы в меня. Она отвернувшись, всхлипывает, в носовой платок. Я говорю, что мне достаточно было бы только отпустить вожжи идеализма; это тем более решительно подействовало бы на нее, что до сих пор она знает меня только за праздношатающегося. Она просит проводить ее домой.

У нас дома все тихо. Ложусь рано в кровать и тоскую о Париже.

9 марта. Вильгельмина проповедует мораль, она чувствует, что согрешила, она не в ладах со своей совестью, она вечно чувствует, что дело неладно. Затем спрашивает меня во имя чести и совести, кто она мне? — К чему ей это знать? — Это все равно. — Я отвечаю, что могу ведь и солгать. Она поникает головой: это самое печальное и есть; вот этим то я и беру постоянно верх над нею. — Я спрашиваю, почему это она так вдруг принялась за это; почему она вообще стала спрашивать. — Отвечает, что будет чувствовать себя гораздо свободнее, если узнает истину.— Говорю: допустите возможность, что вы для меня только игрушка! — Она смотрит мимо меня: и я был для нее приятным развлечением. — А может быть также и родник, нечто вроде конверсацион-лексикона? — На ней, говорит она, я занимался, словно над туго связанным кроликом, вивисекцией. — Ни к чему все это? — Она чувствует себя свободнее. — Спрашиваю, не думает ли она, что во мне вкоренилось более глубокое чувство. — О, никогда, никакого! Прощание с бесконечными объятиями. Под железнодорожным мостом встречаю маленькую Лизу. Она здоровается со мной ласковым кивком. Отвечаю с возможно большим достоинством.

20 марта. Отправляюсь на экзамен гимнастики в женское училище. Во втором классе имеется только одна единственная хорошенькая девушка. В третьем и четвертом тоже достойна внимания только одна единственная, это — моя Лиза. Пышное тело, здоровое личико, такое свежее, серьезное и не глупое.

25 марта. После обеда является моя Орсина. Она снова написала целый ворох стихов для меня. Не чувствую себя в состоянии выслушать их. Вильгельмина глубоко оскорблена. Утешаю ее, высказывая, что понимаю ее горе. Она чувственна до пошлости. За кофе в силу крайней нервозности, кидаю Гретхен в голову тарелку с бутербродами. Она с рыданием запирается у себя в комнате. Затем иду на экзамен в женское училище, сажусь как раз против Лизы, делаю недовольное лицо, чтобы без всякого стеснения фиксировать ее. Лиза нисколько не смущается, хотя мое поведение должно было бы броситься ей в глаза. Свой предмет она знает великолепно, впрочем — как и все. Беру тетрадь с сочинениями Лизы и карандашом, который случайно держу в руках, вписываю на полях свои замечания. Тетрадь