Избранные рассказы - Франк Ведекинд

был в состоянии понять меня. Затем он стал приходить рано утром, в обед и вечером узнавать, как идут дела. Дела шли плохо. Всю ночь на-пролет Кларе не хватало воздуху, и она не спала ни минутки. Только перед обедом она на несколько часов забылась сном. Болеть у нее ничего не болело, но стоило ей сойти с кровати, как поднималось головокружение. При этом она выглядела не хуже, чем всегда, если только не лучше; ее большие огненные глаза блестели так пламенно, а в лице была какая-то величественность; в сущности она прелестно выглядела. Разумеется она говорила только о нем; со слезами молила она меня привести его. Я говорила ей, что это не годится; скоро она поправится, и тогда может сейчас же выходить замуж. Но она смотрела кверху, уставившись на белый потолок, с таким видом, будто наверное знала, что этого никогда не будет. При атом до нас доносился с улицы шум шагов Рудольфа. Каждую ночь часов до одиннадцати — двенадцати он бродил вокруг дома. Я чувствовала, будто что-то хватает меня за горло. Мне хотелось приникнуть к кровати и рыдать вместе с сестрой. Но я говорила себе: „ты не смеешь даже и виду подать, чтобы она окончательно не потеряла бодрости духа“, и потому давила в себе это желание.

На следующую ночь я во сне имела с Рудольфом разговор. Мне приснилось, что он валялся у меня в ногах, простирая ко мне руки, в которых держал обращенным книзу нож; он хотел покончить с собой. Я же повторяла: „нет, нет, нет, нет, нет!“ и радовалась, что могу его так мучить. И вдруг все залилось кровью. Я проснулась на этом и услыхала, как Клара говорила сама с собой. „Боже милосердный, сжалься надо мной“ лепетала она „сжалься надо мной! Чем я заслужила это. О, Рудольф, Рудольф!“

Я встала и дала ей порошок. Затем в одной рубашке я прислонилась к печке и, чтобы успокоить ее, заставила рассказывать мне разные разности из его военной службы и учебного времени.

На следующий день первым уроком у меня была арифметика. Задачи я сделала, но когда мне пришлось выйти к доске, то я не могла даже сосчитать, сколько будет дважды сорок. Остальные девочки стали во время большой перемены спрашивать меня, что со мной. Я ничего не могла ответить. Домой я шла под руку с Марией Хемман, моей лучшей подругой. Она была достаточно тактична, чтобы не расспрашивать меня, почему я молчу, а когда мы перед домом встретили Рудольфа, то она сейчас же оставила меня наедине с ним.

Стоя передо мной он так дрожал, как дерево, на которое сыплются удары топора. Он хватался за грудь и говорил, что чувствует, как должна страдать там на верху девушка, и что если она и умрет от чего-либо, так это от того распоряжения, которое дал доктор: он готов убить этого злодея за его бесчеловечную науку.

Я отвечала, что он может сам сказать это доктору; я отлично понимаю его, но помочь ничем не могу.

Тогда он схватил одной рукой мою руку и сжал ее так, что мне стало больно, а другой принялся гладить меня по волосам.

— Нет, сказал он, — ты не можешь понять меня, ты ведь еще подросток. Но помочь мне ты бы могла. Ведь твой отец каждый вечер уходит в кабак, тогда ты остаешься одна с Кларой, и вот...

— Господи! воскликнула я, — но я не могу! Не могу!

Я вырвалась от него и убежала домой. Я не могла подняться к Кларе. Я сидела в кухне и плакала, и плакала до тех пор, пока не подали на стол суп.

Под вечер пришел доктор и состроил очень серьезную мину, хотя мы и не могли заметить, чтобы Кларе было хуже. Но он выслушал ее пульс и целых полчаса выстукивал сердце.

— Только не волнение! Бога ради ничем не волновать! сказал он.

После ужина я опять осталась одна с ней, и она сказала мне совершенно то же и теми же словами, что и Рудольф. Словно бы они сговорились между собой! Она упрекала меня в бессердечии; я не сестра ей. При этом она так рыдала, что подушка насквозь промокла. Я должна пойти за ним, ведь он тут, внизу; она легко умрет, ведь знает же она, что погибла, но только я должна оставить ее с ним наедине.

Она оперлась на локти, и вся тряслась от страданий. Я уже думала, что это никогда не кончится. Только когда смолк на улице шум его шагов, она стала спокойнее.

Но ночью она вдруг проснулась с таким криком отчаяния, которого я не забуду всю жизнь. Я вскочила и дала ей напиться. Она выпила целый графин. „Это во сне“, сказала она. Утром, пока я мылась и одевалась, она рассказала мне, что именно ей приснилось. — Это было ужасно!..

Стоит ей закрыть глаза, говорила она, как она видит старика. Первый раз он явился, когда она лежала без чувств во время первого припадка. У него плешь во всю голову и большие, лопоухие уши торчком; седая борода коротко подстрижена, нос как пуговка.

Он постоянно является во фраке и цилиндре, а крючковатым костылем ощупывает дорогу перед собой. В выражении лица у него что-то такое отвратительное, что просто кровь в жилах стынет. Он прямо представился ей ее женихом; через две недели будет их свадьба. Каждый раз он целует ее; она отбивается от него руками и ногами, но он так крепко держит ее голову в своих руках, что ей приходится выносить его поцелуи. А в последнюю ночь он хотел взять ее с собой. Рудольф хотел защитить ее, но получил от старика удар палкой. Тогда старик наклонился над ней. Она совершенно ясно сознавала, что лежит в постели. Все ближе склонялись к ней его косые, окруженные красными веками глаза и желтое веснушчатое лицо; и вот как раз, в тот момент, когда она уже чувствовала его жесткие руки под своей головой, она смогла вскрикнуть.

— О Рудольф! — стонала она со сложенными руками, — я никогда более не увижу тебя! Я никогда больше не увижу тебя!

Когда я сошла вниз, Рудольф стоял в лавке отца с опущенной головой, но выглядел таким мужественным, таким воодушевленным, каким я никогда не видала его. Он хотел пойти за мной следом, но я побежала что было сил в школу.

Первые два урока я ничего не