Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

Зеленые арбузы белели снизу, где пуповина соединяла их с питательными веществами земли. Срезать ее представлялось одновременно кощунством и единственно верным, что можно сделать в жизни.

— Я не хочу, чтобы тебе отстрелили яйца, — сказала Кира. Ее первая улыбка за день.

— Я тоже.

Они просто бродили по проселочной дороге вверх и вниз и говорили не о том, о чем хотели поговорить, и даже в том, о чем они говорили, не заходили достаточно далеко, чтобы до чего-то добраться. Их разговоры были как та дорога. И день был как та дорога. Пахло сухой глиной. Солнце село. В фонарном свете замелькали черные насекомые.

— Как думаешь, они летят к ней? — спросила Кира.

— Кто?

— Ну все эти ночные жучки. Знаешь, которые липнут к лампам.

— К луне? Летят ли они к луне?

— Да.

— Не знаю.

— Мне интересно. Представляешь, если есть такие жучки где-нибудь не в городе, а в лесу или бескрайнем поле. Сама их природа в том, что они просыпаются ночью, чтобы искать свет, а вокруг ничего нет. Ни одного дорожного фонаря, ни одного окна, ни одной вывески магазина, ни одних фар. Все, что светит, — это звезды и луна. И луна самая большая. Как лампочка. Что, если они летят к ней? Им ведь надо к чему-то лететь. И они не знают, что это не лампа, а огромный камень где-то далеко в космосе. Им кажется, что они могут до нее добраться. Они не знают, что такое расстояние, что такое космос и вакуум, его холод. Пустота. Они просто летят на единственный свет. И они летят и летят, пока не забираются слишком высоко, где их лапки сжимаются, крылья сводит судорогой, и они больше не могут ими двигать и просто падают замертво.

— Бля. Надеюсь, такого не существует. Это было бы грустно.

— Да. Это было бы очень грустно.

Церковь была как все церкви. Может, она чем-то и отличалась, но они не смогли бы увидеть разницу. Она была белой. А бывают красные. Вот все, что они думали, сворачивая к бело-зеленому забору храма, который по навигатору находился к ним ближе всего.

— Ты тоже пойдешь?

— В машине слишком жарко, — сказал Ян.

Внутри никого не было, пока из-за стены не вышла женщина в платке и с ведром. Она поставила его и захромала к церковной лавке. Зайдя за прилавок, она достала из-под него платок и, посмотрев на Киру, несколько раз ткнула пальцем по своей голове.

— Ой, черт, — сказала Кира. — Ой.

Она завязала косынку на черных кудрях, отчего походила теперь на Одри Хепберн, и заговорила шепотом:

— А священника где можно найти?

— Батюшку? — во весь голос спросила женщина.

— Да, батюшку, — прошептала Кира.

— В келье он.

— Это где?

— Пойдем отведу.

Ян помахал Кире, но она не оглянулась и не увидела, и Ян был этому рад. Он остался один. Подошел к алтарю. Задрал голову. С купола на него смотрел Иисус, и Ян не видел в нем ничего, кроме краски, хотя надеялся, что теперь что-то екнет. Нет, ничего. Ян побрел вдоль стен, рассматривая иконы. Одна привлекла его внимание.

Новая икона в деревянной рамке с колоннами. Она была выше Яна. Поседевшая, смуглая женщина держала руки у плоской груди, и от ключиц спускался позвоночник, который было видно спереди. Ее лицо застыло в морщинах от слез, но самих слез у нее больше не было. За ее спиной простиралась пустыня. Женщина глядела Яну в глаза, и от этого взгляда сжимались его внутренности.

Сверху запели молитву. Голос шел будто из самих стен. Красивый, почти ангельский. Ян искал глазами колонки и, не найдя, стал искать что-то другое, что-то, что раз и навсегда изменило бы то, как он смотрит и дышит. Само сердцебиение. Внутри никого не было. Совсем. Ян был единственным человеком. Глаза обожгло. Он зажмурился.

Голос становился громче и светлее. Ян сел на колени на плитчатый пол и задрал голову. Тогда, глянув через строительные леса, он обнаружил, что у церкви есть второй этаж. Мужчина в очках держал бумаги под ярко-желтой лампой и зачитывал с них молитву. Ян оцепенел в прохладе и пустоте.

Женщина довела Киру до входа в келью, постучала по деревянной двери и в ответ на «да-да?» сказала:

— Тут к вам девушка.

— Пусть заходит. — Женщина показала Кире на дверь, а сама пошла обратно.

— Добрый день, — сказал священник.

Он был молодым, наверное возраста Киры, и ударял своей недоступной, ненужной красотой. Кира подумала, что все дело в бороде. Она скрывала худобу и изъяны. И в рясе, которую Кира про себя называла униформой.

— Здрасте. Я Кира.

Она дала священнику обходной лист. Он посмотрел на него, потом на нее. У священника были карие глаза, которые по краям уходили в зеленый.

— Добрый день, Кира. Я отец Николай.

— Можно я вас не буду так называть?

— Можно, — сказал священник. — А как будете?

— Я буду избегать обращаться к вам по имени.

— Ну хорошо.

Они молча смотрели друг на друга.

— Вы тоже хотите поговорить со мной о ребеночке? — спросила Кира.

— Не совсем.

— Ах да. О Боге.

— Нет.

— А о чем тогда?

— О вашей маме.

— Ага?

— Как у вас с ней отношения?

— Нормально. Когда мы с ней не разговариваем, у нас все очень хорошо.

Священник понимающе кивал.

— Вы ее знаете или что?

— Я знаю таких, как ваша мама. Я вижу их. Я говорю с ними. Я слушаю их. И я говорю с такими, как вы.

— Как я? Это кто?

— Люди, которым приходится очень непросто по жизни. Которым кажется, что мир сломан.

— Так можно сказать про любого человека.

— Значит, так можно сказать про вас? — Он добродушно улыбался.

— Этот разговор — что-то обязательное? Я обязана с вами говорить?

— Формально да.

— И как вы относитесь к формальностям?

— В них есть свои плюсы, как и у всего. Благодаря этой формальности у меня есть возможность с вами пообщаться. Разве не здорово?

— Я к тому, что если это просто формальность, то мы ведь уже как бы и поговорили. Значит, я могу идти.

— Конечно, вы можете идти. Но я бы не сказал, что мы с вами поговорили. Вы правда думаете, что это и есть настоящий разговор? У вас такие разговоры с мамой? Конечно, вы не будете ладить, если так друг с другом общаетесь. Как глухой с немым.

— Значит, я могу идти? До свидания.

Кира пошла к двери. Она знала, что не может уйти без подписи