Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

или хотя бы самой бумажки, но не могла ничего поделать — она уже шла, и поворачивать обратно сейчас, самой, без какой-либо реакции священника, виделось ей поражением, с которым она, вероятно, и могла бы жить, но не хотела.

— Они не дадут вам сделать аборт, пока я или кто-нибудь еще из епархии не подпишет обходной лист.

Кира остановилась и обернулась. Она испытала облегчение оттого, что священник что-то сказал.

— Серьезно? Теперь вы будете меня шантажировать?

— Я просто хочу, чтобы мы поговорили. Потом я подпишу вашу бумажку. Вы не обязаны отказываться от аборта. Я не могу заставить вас изменить решение. Хочу — но не могу. Это ваше решение. Может быть, я просто сумею помочь вам в чем-то разобраться. Увидеть что-то, чего вы раньше не замечали.

— Это называется давление. Можете как угодно это обставлять, но вы просто пользуетесь уязвимостью женщин, которые попали в трудную ситуацию. Вам должно быть стыдно.

— Вы не первая феминистка, с которой я…

— Почему все считают меня феминисткой? Я просто человек. Женщина. Перестаньте кивать, как будто вы всё понимаете. Что вы хотели знать о моей маме?

— Вы ее любите?

— Что это за вопрос?

— Простой вопрос. Ответ «да» или «нет».

— Конечно, я люблю свою маму.

— А мама любит вас?

— Да, конечно. Не так, как я, но да. Мы любим друг друга по-разному.

— И в чем эта разница?

— Как яйцо и курица. Как река и озеро.

— Это как?

— Она меня родила, а я из нее родилась. В этом вся разница. Она мое начало, а я ее конец.

— Понимаю, — проговорил он вместо кивка.

— Я очень сомневаюсь.

Священник показал на стулья у стены, и Кира села вслед за ним.

— Когда вы были ребенком, вы чувствовали мамину любовь?

Кира вздохнула.

— И вот начался Фрейд и вся эта психоаналитическая фигня, — сказала она. — У меня было нормальное детство. Нормальные родители. Мы жили довольно бедно, но нормально. Худшее, что случилось, — это православная школа.

— Там бывает непросто, да. Мне было непросто. Ваши родители понимали, что вам не нравится в школе?

— Конечно. Я им миллион раз говорила.

— Но они все равно оставили вас там учиться?

— Другой не было. Потом мы переехали в город, и я пошла в обычную школу.

— Как они отреагировали, когда вы сказали, что вам не нравится в той школе?

— Нормально. Папа понял. То есть реально понял. Я видела это в его глазах.

— А мама?

— Мама говорила терпеть, потому что другого выбора нет. И что женщина вообще должна быть терпеливой. Терпеть все на свете.

— А какие у вас теперь отношения с папой?

— Никаких. Он умер. — Кира почувствовала, что сейчас заплачет. Она не хотела плакать. Нельзя плакать.

— Мне очень жаль.

— Ага.

— Кира, скажите, почему вы решили сделать аборт?

— Я не планировала этого ребенка.

— Разве такие вещи планируют? Знаете такое выражение: если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах?

— Мне без разницы. Этот ребенок от человека, с которым я не хочу иметь ничего общего. И я теперь с другим человеком. Видите, почему я не хочу этого ребенка?

— Да, думаю, вижу.

— Отлично. Подпишите, и я пойду.

— Думаю, вы решились на аборт не по той причине, по которой вам кажется. Не потому, что зачали его с другим мужчиной.

— Да ну? А из-за чего? Ну еще из-за того, что я потеряла работу и на данный момент живу буквально в машине. Из-за того, что никогда не смогу позволить себе купить гребаный дом или квартиру. Из-за того, что в мире больше нет ничего постоянного.

Священник молчал, о чем-то размышляя. Киру бесило, что она видела в нем кого-то вроде Ганди.

— Возможно, — наконец сказал он. — Но мне кажется, это не главное. Как вы сами сказали, ребенок станет вашим концом. А вы станете началом. Как ваша мама. Вы боитесь стать ею. Боитесь стать такой же матерью для своего ребенка, какой для вас была ваша мама. Вы боитесь, что просто поможете миру остаться таким же разбитым, каким он был для вас.

— Супер. Дело закрыто. Теперь я могу идти, да?

— Пожалуйста. — Священник подписал обходной лист и вернул его Кире.

Кира пошла к выходу. Здание тряслось, как поезд на повороте.

— Кира, разрешите сказать только последнее. Вам необязательно убивать ребенка, чтобы не становиться своей мамой. Как по мне, вы так только скорее ею и станете. Вы можете просто быть другой. Собой.

Кира уже открыла дверь и обернулась к священнику. Он расплывался в ее глазах, но она видела свет на его лице, плечах и деревянном кресте на груди.

— Прочь из моей головы!

Они переночевали на парковке торгового центра. Готовить было лень. Ян взял еду из супермаркета, которую нужно только разогреть в микроволновке, но микроволновки не было, и они съели ее холодной. Две упаковки пюре с куриным шницелем. По ощущениям, они будто и не ели, но больше не были голодны.

— Записалась, — сказала Кира.

— На когда?

— На завтра.

— Фига быстро.

Кире ничего не казалось быстрым, но она понимала, что Ян прав и что действительно ей повезло сделать все гораздо быстрее, чем обычно происходит. Ее раздражало не то, что он сказал, а то, что это значило. Ей повезло. Везение и удача несли для Киры другой смысл.

— Да, — сказала она, — повезло.

— Боже храни «Госуслуги».

Ян уже выпил шот виски.

— Весело тебе?

— Я затрудняюсь ответить.

В металлический стакан плеснула жидкость, и Ян предложил Кире.

— Совсем чуть-чуть, — сказала она.

Он налил ей двойную порцию. Она сделала глоток и перелила остальное Яну.

— Ты как? — спросил он.

— Я спать.

Несколько машин стояло в метрах пятидесяти от них. Между ними на переносных стульях сидели подростки и курили кальян. Ян пил и наблюдал за ними, как будто дежурил в патруле, и те ребята были подозрительным шумом в кустах. По ободку алюминиевого стакана виски бегали мошки и совокуплялись. Он прогнал их ладонью, а потом убил одну за другой. Когда подростки уехали, он пошел на их место и встал спиной к фургону. Кира выглянула наружу в тот момент, когда он начал справлять нужду в лужу от газировки или что бы это ни было. Она подумала, что он слишком пьян, чтобы не сделать что-то такое.

Заведующая акушерским отделением посмотрела на подписи в обходном листе и, ничего не говоря, поставила свою.

— Как вы заставили попа подписать?

— Мы просто побеседовали.

— Все просто беседуют. Но они никому не подписывают.

— Не знаю. Мне подписал.

Заведующая смотрела на Киру как