Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

всем улицам и площадям, его фигура бродила с безобидным оружием в виде камеры наперевес по рынку и возделанным полям. Ходил слух, что по ночам в небе можно видеть вспышки его фотокамеры (как вспышки молнии), которой он тщетно пытался поймать освещенный луной силуэт вершины Крумири. Уличные мальчишки ходили за ним по пятам и разыгрывали сценки в надежде, что щелчок его фотоаппарата увековечит их личности для выставки, которую заказал ему Институт культуры Греции. Некоторые приверженные традициям языки шептали «харам» и рассказывали, как грек пробовал заснять хаджей при входе в мечеть, несмотря на их попытки упрятать от него свои лица.

Следующая сцена – обычный рабочий день: металлические валы крутятся и вертятся, выбрасывая новые партии печений в упаковку, наши лица струятся потом, время медленно тикает вперед, Эмир чертыхается у себя в конторе, а твой отец стоит в выпендрежных, затертых почти до дыр жигольских джинсах. После обеденного перерыва он оборачивается ко мне:

– Знаешь ли ты, чью личность пригласили в ателье грека-фотографа, чтобы увековечить ее для будущего?

Я помотал головой, а твой родитель просиял:

– Мою!

Я принес свои поздравления в связи с радостным везением твоего отца и поинтересовался, не могу ли эскортировать его на фотосессию к греку. Твой родитель внимательно поразмыслил, прежде чем дать мне положительный ответ на вопрос.

После окончания работы мы в сопровождении друг друга направили свои шаги в квартиру фотографа, которая больше походила на террасу и которую он снимал за баснословные капиталы у местного портного. Дверь нам открыл умасленный грек сорока лет, в тесной рубашке с цветочным мотивом, с острыми клыкоподобными зубками, которые сияли в широкой улыбке (смеркшей, как только он понял, что его пришли визитировать двое мальчишек). Память моя усмехается, как подумаю, какое любопытство демонстрировали наши с твоим отцом глаза перед скорой первой фотосессией. Там были все те штуки, которые твой родитель освоит в будущем во всех деталях, но которые тогда больше всего напоминали нам аппаратуру какого-то космического корабля: провода от вспышек, штативы, вогнутые и выгнутые в разные стороны зонтики, прожекторы с ярким направленным светом. Я насчитал три камеры разного размера и разных моделей. Перед нацеленным на нее штативом стояла тахта с узорной обивкой, и в качестве реквизита грек укомплектовал ее фесками, ненатуральными усами, золотым блюдом, чайным сервизом, несколькими джеллабами[18] из хлопка, женскими накидками, декоративными кальянами и десятком пар кожаных туфель. Грек показал, как твоему отцу расположить свое тело на тахте, и уговорил его украсить голову очень комическим тюрбаном. Твой отец не нашел в этом ничего комического. Пока Аббас находился в мерцании вспышки, на меня накатилось ощущение, которое больше всего походит на ощущение пронизывающего попутного ветра, который дует тебе в спину. Без всякой на то причины кожа моя покрылась гусиными мурашками, будто я чувствовал, что этот вечер будет иметь за собой важнозначимые последствия для будущего. Все это, пока вспышки впыхивали, а грек приговаривал «fabulous!», «magnificent!», «perfect!»[19].

Рабочее время разрасталось, а фотоаппарат все щелкал и щелкал. Иногда случались паузы, в которые твой родитель и грек коммуницировали между собой, а я, чей язык в те времена владел только арабским и капельку французским, ничего не понимал в их английском.

Грек все говорил «relax» и «yes yes», а твой отец все больше «no no»[20]. Так репетировалось примерно раз в пять минут, а я тем временем водил пальцами по диапозитивам в рамочках, негативам пленок, стопкам модных журналов и глянцевым фотоальбомам. У меня возникло сильное удивление, когда грек вдруг отложил фотокамеру, чтобы показать твоему отцу, как расстегнуть и приспустить его модные жигольские джинсы во благо хорошего кадра. Твой отец возразил решительной агрессией, и в результате греческий нос разбился в кровь, нога твоего родителя встретилась с животом грека, а своим ртом он поместил плевок прямо на затылок греку, который, закашлявшись, лег на пол. Все смешалось в хаотичности, руки грека пытались ухватить твоего родителя, который уклонялся и отскакивал с эффективностью Ван Дамма, наносил новые хуки руками и ногами, комбинируя их с каскадом оскорблений, в которых упоминалась мама грека, ее сходство с уличной женщиной и сходство самого грека с плешивой собакой.

Секундой позже мы с твоим отцом бегом сбежали вниз по лестнице, грек так и не успел левитировать с пола свое тело, а мы только через три квартала наконец убавили наш быстрый бег. Лишь тогда я заметил, что руки мои крепко сжимают один из фотоальбомов грека. Заметь, это не было моим намерением. Напиши:

«Дорогой читатель. Кадир не был ни вором, ни стервятником, в хаотическом замешательстве его руки сработали сами по себе, следствием чего стала нечаянная конфискация книги фотографий Филиппа Халсмана. Эту книгу Кадир презентовал моему отцу в залог желанной с ним дружбы».

В последующих сценах мы с твоим родителем начинаем восстанавливать наш дружеский союз. Мы с ним стали первыми, кто в Джендубе начала семидесятых демонстрировал бунтарский диссонанс традиционным идеалам. Наши ночи проходили на крыше студенческого общежития, где мы делили наш кров. Звезды служили зрителями тому, как мы курили гашиш, распивали «Сельтию»[21] и слушали записи, которые твой отец привез из Туниса. В тишине вечера соул эхом разносился в небе вместе с отбивками Отиса Реддинга, хриплым голосом Джеймса Брауна и блюзами Этты Джеймс. Чтобы закончить восход мелодраматичной точкой, мы подбирали настоящие французские песни в исполнении не самых настоящих французов вроде Шарля Азнавура, Лео Ферре и Эдит Пиаф.

Визуальной линией музыке аккомпанировал Хальсманн с его волшебными фотографиями. Мы не сопротивлялись свету вечности в его фотографической перфекции. Там были знаменитые актеры: Брандо в полосатой футболке, меланхоличный Богарт, курящий Хичкок с птичкой-невеличкой, засевшей на конце его сигары, зевающий Мухаммед Али, Армстронг в испарине и печальный Сэмми Дэвис-младший, глядящий из-за угла. Были там и снимки в прыжке – фирменный прием Халсмана: левитирующие Марк Шагал и Джеки Глисон, Дин Мартин и Джерри Льюис, Ричард Никсон и Роберт Оппенгеймер. Их имена ничего нам не говорили, ноги их застыли в воздухе свободы.

Но больше всего мы, конечно, рассматривали женщин. О, эти женщины, они так отличались от экстерьеров джендубских матрон! Джуди Гарланд сидит, откинувшись на стуле, взгляд уставлен в сторону… Брижит Бардо с осиной талией, грудь круглится, плечи оголены… Одри Хепберн в клетчатой юбке со складками тянет руки к веткам яблони… Там были улыбающаяся Ингрид Бергман и переходящая улицу, покрытая шляпкой Жа Жа Габор с сумкой, набитой собачкой. Там была Дороти Дандридж