Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

Сердечнейше приветствую тебя!

Поздравляю публикацию твоего дебютного романа! Прими мои четырехкратные салюты! Расскажи, какова она на вкус, твоя эмоция? Как хрусткая вафля с нутеллой под солнцем в парке? Как нежданный поцелуй в затылок, окруженный ароматом сирени? Как ветер в волосах, когда несешься на велосипеде без рук вниз по мостику, а солнце рисует силуэт на асфальте? Или она затхлая и сырая как старый чердак?

Я все еще жду твоей реакции на мой прошедший документ. И в моем ожидании прочитал в интернете рецензии и обнаружил некоторую… противоречность. Несмотря на все твои протесты хвалят тебя за то, что ты написал книгу «на эмигрантском шведском без кривляний». Очевидный факт, что ты дал жизнь «истории эмигрантов» на языке, который звучит так, будто кто-то «выставил микрофон» в любой эмигрантской окраине. Не ты ли писал, что твоя книга про человека, который родился шведом, но нарочно ломает свой язык? Что случилось с твоим якобы изучанием «темы достоверности»?

На сайте издательства я нашел отрывок из романа. И моя оценка… ну… позволь мне быть честным и напеть хит Yazz из восьмидесятых: «The only way is up, yes?»[16]. Твой роман кажется мне испещренным противоречностями и замаранным теми самыми негожими словами, которые осуждал твой родитель. «Чиксы», «хавать»? Почему в книге используется тот язык, который твой отец больше всего ненавидел? Неудивительно, что люди «не так поняли».

А еще у меня вопрос про твои интервью. К чему такая черезкрайняя изобильность? Не ты ли писал, что ни за что не позволишь какой-то «расфуфыренной буржуазной газетенке, мать ее» взять у тебя интервью? Не ты ли собирался в духе легендарного Томаса Пинчона[17] оставаться анонимной тенью? А теперь выставляешь свою безбородную личность в журналах революционного назначения вроде «Мира женщин». Уже успел предать свои идеалы? Признай, вышло быстрее, чем предсказывалось! И кто теперь «предатель»? Все еще твой отец? Или вы, значит, одного поля фрукты?

Оппонируй мне, как только сможешь.

Твой неспокойный друг

Кадир

PS: Заключающий вопрос. Как все-таки зовут твоего главного героя? Халим или Хамиль? Хамид или Харим? Похоже, шведские журналисты не могут сойтись в едином мнении. DS

В следующей сцене мы перекидываем читателя в 1969 год. После службы в армии твой родитель решил покинуть Джендубу.

Напиши:

«В Джендубе были имамы и инжир, усатые женщины и шипастые пальмы, усталые быки и циклические песчаные бури. Но там не было ничего, что напоминало бы моему отцу его дом…»

Шарифа в ажиотажном приступе щедрости обещала финансировать его учебу на юридическом курсе в столичном Тунисе. Мы обменялись прощаниями, но обещали друг другу, что это ненадолго.

Я же пошел устраиваться на фабрику печенья, которой владел Эмир. И там, с твердым рукопожатием и сиятельной улыбкой, заявил Эмиру, что перед ним ас по сортировке печенья, готовый к приему на работу и к мерсибьенам в качестве зарплаты. Спустя десять минут я уже исполнял премьерную рабочую смену, припаркованный к конвейерной ленте в грязно-белом халате и бумажном колпаке. Жара на фабрике стояла адская, металлические диски раз в десять секунд, крутясь, вертясь и лязгая, исторгали из печей все новое печенье всех сортов и клубились дымом. Дни за днями я укладывал печенья в коробки, по четыре в каждую, не больше и не меньше. А Эмир тем временем кружился вокруг и калькулировал количество печений. Кончики пальцев у меня вскоре запеклись до твердости, как у знаменитых рок-гитаристов. И на этой фабрике летом 1970 года я воссоединил отношения с твоим родителем. Я и сегодня помню, как он гулко вошел в зал, напялил на себя бумажный колпак и занял позицию справа от меня.

– Аббас! – вскричал я. – Приношу тебе мои поздравления с возвращением в Джендубу! Что случилось с твоими юридическими курсами?

– А ты кто такой?

Язык твоего отца немного набряк натужным городским прононсированием.

– Это же я! Кадир, твой старинный лучший друг!

– А, ну да, теперь припоминаю.

– Что ты такой грустный?

– Прости, но мое настроение далеко от радужного. Политические катаклизмы надорвали Шарифину экономику. Финансы закончились, поэтому мне пришлось приостановить учебу, чтобы занять место идиотского собирателя печенюшек. И застрять в этом чертовом мизерийном захудалом задодрищном разубогом городишке». (Дальше твой отец добавил еще больше обзывательств, которые я уже не помню.)

– Но… радости же все равно есть место, правда ведь?

– Это какой же?

– Что мы снова нашли нашу дружбу…

– Разумеется, – пробурчал твой отец (но подозреваю, что его радость была несоразмерима с моей).

Напиши ты мне… Есть ли у тебя фотосвидетельства экстерьера твоего двадцатилетнего родителя? Он был укомплектован… как бы это получше выразить… стилиссимо и неотразимо. Все остальные деревенские парни на фабрике ходили с коротко стриженными волосами и в шлепках. Твой же отец, обернувшись из Туниса, отличался. Он был первым мужчиной в Джендубе, который презентовал на себе прическу из длинных волос. Его черные кудри так феминно завивались кольцами, и (только никогда ему это не сообщай), когда я его увидел, во мне зародилась мысль, не переметнулся ли он в гомики. (Любопытно, не правда ли, что его вкус к длинным волосам передался и тебе? И что твои фотографии, которые он показывал мне в твои прыщавые подростковые годы, зарождали во мне точно такую же мысль?)

На щеках твоего родителя залегали две улыбчивые ямочки, которые он демонстрировал только торговкам каскрутом – дешевыми сэндвичами, которые мы покупали в рабочий перерыв. Его ноги были обуты в синие джинсы, расклешенные по писку европейской моды, а фаворисы своей длиной все больше напоминали то ли раннего Джона Траволту, то ли позднего Марвина Гэя. Его язык вдруг пропитался знанием многих европейских писателей, художников и поэтов. Многим нравился новообретенный образ твоего родителя. (Даже мне).

Напиши:

«Позвольте описать вам юношеский вид моего отца. Вернувшийся из Туниса молодой человек с арками смоляных бровей, веки обрамляет бархат ресниц, тело взрослеющего греческого бога. Умом художник-космополит, а лицом как минимум молодой Антонио Бандерас».

(Скромность твоего родителя, конечно, окрасит его щеки красным цветом, и он уж точно не согласится со мной и с этой его репрезентацией.)

Но между собой мы тогда редко делились словами, до того осеннего дня, когда Джендубу визитировал фотограф Папанастасопулу Христоваланти. Ты знаком с его работами? В одном я уверен с точностью: ОБЯЗАТЕЛЬНО упрости его имя в книге. Слух о том, что Папанастасопулу приехал в город, шел по