Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

песке их имена арабской вязью или славил их красоту, читая выдуманную арабскую поэзию и потом переводя ее на французский. (Он прибегал к несуразным фразам вроде «гравий хорош», «возьмите свое полотенце» или «твой нос уж очень страшен», а потом, преисполнившись серьезным лицом, экспрессировал эти слова во французские фразы любовного характера).

Впрочем, наши с твоим отцом куртуазные ритуалы имели основательную непохожесть. В то время, как твой родитель с умением дела применял «тихого усердного поэта с раненой душой и взглядом печальных глаз, устремленным в звездное небо», я вел линию «оптимистического посудомоя, щедрого на комплименты, с заметным чувством юмора и любовью к покеру».

Юность в своей пьянящей роскоши придавала особый силуэт тому волшебному времени. Когда в памяти я нахожу теперь все эротичные ночи любви, все тени телесных конечностей, все сливающиеся стоны и все пробуждения утром в незнакомых отелях с похмельной головой, меня наполняет особая радость, которую мы называем ностальгией (или грустью).

К осени пришел тот день, когда накопленные финансы твоего отца оплатили ему работающий фотоаппарат – блестящий черный «кодак инстаматик», компактный по форме, сделанный из металла и со сверхсовременной зарядной системой. Надо ли нашей книге углубляться в технические детали? Как думаешь, читателям интересно будет узнать подробно про выдержку, бленды и типы линз? Может, просто напишем: «Мой отец инвестировал финансы в фотокамеру и взялся за документирование Табарки тех дней. Он больше концентрировался на картинке, чем на технике съемки. Вот как он формулировал это в поэтичном духе: “Что есть картинка, если не затычка для текучего песка, который мы зовем песочными часами жизни?”».

Или вот как напишем:

«Камера моего отца, разумеется, относилась к той элитной марке, которую мы и сегодня ассоциируем с отменнейшим качеством: [X]».

(Тут можешь присовокупить название того производителя камер, который предложит тебе самое большое финансовое вознаграждение.)

Внезапно твой отец получил в постоянные спутники фотоаппарат. Он теперь постоянно складывал большими и указательными пальцами рук воображаемый кадр, понарошку щелкал вспышкой, и бормотал у себя под носом «parfait parfait»[28]. Он начал представляться как «photographe artistique»[29] и инвестировал капиталы в черный берет французского фасона. В предрассветные ранние часы он сообщал с меланхоличным лицом, как сила фотографии перевернула его душу:

«Короче… реальность жизни она вроде как… короче, с тех пор, как я открыл фотографию, очень много… как это сказать… у жизни теперь новый блеск, в общем… я о том, что… (ик) у всех видов теперь вроде как

такая

такая

(ик)

вроде как глубина вечности… усекаешь, Кадир? Да ты… Ты вообще слушаешь, или тебя загипнотизировали буфера той голландской мочалки?» (Должен признаться – буфера меня загипнотизировали.)

Я помню, твой отец вернулся к этому обсуждению в 2001 году в электронном письме, которое написал мне, находясь в доме одного палестинского семейства, проживавшего в оккупированной Рамалле. Он писал: «Эх, Кадир! Что может поменять жизнь сильнее, чем волшебство понимания, что всё имеет потенциал застыть в одночасье?» Это очень красивая фраза, надо позже присовокупить ее в книгу. (Только не включай ее продолжение: «Лишь одно… 53 года угнетения кровожадной властью оккупантов! На хрен потенциал застывания!») Ты понимаешь слова твоего родителя или они переходят за грань туманности? Может быть, это ощущение совпадает с твоим открытием писательства? Если так, то добавь раздел, где напишешь «И как всегда, гениальный Кадир оказался совершенно прав…»

Кадир действительно в чем-то прав, и, вчитываясь в написанные им буквы, ты вспоминаешь тот день, когда научился читать, наверное, за год до приезда Кадира. Ты едешь на электричке в южную часть Стокгольма вместе с папой, чтобы помочь дедушке с уборкой склада при его магазине вывесок. Вверх по лестнице с перрона, мимо стройки, где возводят торговый центр, через до жути пустую площадь, и вот вы входите в двери магазина, где сидит дедушка, еле видный за огромным кассовым аппаратом с круглыми клавишами, и слушает «Шведское радио». Вы здороваетесь с дедушкой, он что-то кашляет в ответ и чешет свою культю, а вы отправляетесь прямиком на склад, где папа подбирает тряпки и принимается протирать старые таблички специальной жидкостью, которая сильно шибает в нос. Ты слоняешься по складу, который дедушка до отказа набил всякой всячиной. Один угол занимает пожелтевший от времени холодильник с округлыми формами и мешки, наполненные металлическими бутылочными крышками, видавшими еще Густава Васу. Ты крутишь в руках таблички, делаешь вид, что тоже их натираешь, хотя на самом деле просто копируешь папины движения. И вдруг твой взгляд липнет к одной из табличек и ты наконец понимаешь, что дедушкина коллекция – это не просто плоды какого-то странного пенсионерского хобби, а широченный портал для перемещения во времени и для приема сигналов из прошлого. Потому что не одна эта, а вообще все старые таблички испещрены буквами, которые выглядят точь-в-точь как те, что ты изучал, готовясь к школе. Потихоньку ты начинаешь продираться вперед… С-с-сааа-мааа… йин. Зи-ви без из-зо-ги! Мыло Олд Спис, Стоматол, Йадио Филипс – блазенство звука. Поначалу ты читаешь скорее чтобы покрасоваться, показать папе, что ты практически эксперт по чтению. Но папе, похоже, не до тебя, как бы громко ты ни читал. Пейте наси соки. Здесь пйодают мойозеное Айла. Какао Мазетти Эгон, незно, вкусно, полезно. Сложности у тебя только со звуками «р», «ж» и «ш». Но ты не сдаешься, потому что в этих табличках столько таинственных сигналов, шифровок о мутных исторических штуковинах, которые понятны только тебе одному, например, об октановом масле или минейальной воде Йамлёса. И сильнее всего врезается в память табличка с изображением мужчины, который курит трубку, на голове у него коричневая шляпа, позади какая-то водная линия горизонта, ты всегда считал его каким-нибудь твоим предком, потому что кожа у него такая же темная, как у тебя, а скрещенные на груди руки еще волосатее, чем папины. Но в этот самый день до тебя доходит, что он вообще-то просто рекламирует что-то под названием «Табак фабйики Тидеманна», и ты как раз собираешься похвастаться перед папой своей удивительной способностью к чтению, но внезапно со стороны кассы громом гремит дедушкин голос: Фабрики! Р, черт побери! Не фабйики! И когда ты научишься говорить по-человечески?! А папа переспрашивает: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у меня талант к чтению. А дедушка кричит: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у тебя потрясающая коллекция табличек.

Хочешь узнать, что документировал фотоаппарат твоего родителя? Всё. Абсолютно всё. Красота его фотографических кадров предсказывает его перспективный успех. Там есть улыбающийся