Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

хозяин ресторана, победитель конкурса рыбаков, мальчишки, ныряющие у камней. Там есть сотни снимков с силуэтами птиц в лучах солнца. Там есть британские туристы, разомлевшие на пляже от гашишевого дурмана. Там есть я, лучший друг твоего отца. С сигаретой в уголке рта, щурюсь от солнца, в бежевой армейской рубахе, в обществе двух раскрасневшихся немок с широкими улыбками. Или в окружении двух моих новых партнеров по покеру, с которыми я делил общество, пока твой отец нас фотографировал. И есть там, само собой, его автопортреты, сделанные на автоспуске: черно-белые, размытые, он там с отросшими кудрями, с хорошо отработанным продернутым грустью взглядом в стиле Отиса, одежда в небрежном европейском стиле: брюки-клеш, белая футболка в обтяжку и сандалии из мягкой кожи.

Иногда твой родитель отправлялся в одиночные ночные экспедиции к горе Крумири, чтобы задокументировать плеск горной реки, сбор воды крестьянками, рассветные минареты мечетей и колыхание колосьев на пшеничных полях. Он ретируется в пайот в лучах утреннего солнца, со счастливой улыбкой на губах и свежеприобретенным хлебом подмышкой.

Тут предлагаю присовокупить какой-нибудь снимок, сделанный первым фотоаппаратом твоего отца. Что думаешь о сканированном снимке, который я присоединяю к моему письму тебе? На нем твой родитель и я в отельном номере одной очень сильно весомой бельгийской туристки. Резкость у снимка не вполне идеальная, зато ностальгическая ценность в целости оправдает публикацию, как думаешь? Будни шли своим ходом, меняя месяцы и годы. Бургибу[30] избрали в пожизненное президенство, туристическая отрасль Табарки росла в унисон с фотоколлекцией твоего родителя. И все это время он не оставлял амбиций набрать капитал и перейти за пределы Туниса навстречу интернациональной карьере фотографа.

Тут сомневающийся читатель может воскликнуть: «Чего же он тогда не едет за границы? Зачем застревает в Табарке, если его так сильно тянет в большой мир?»

Вот что ответит на это книга:

«Милый читатель. Даже НЕ ДУМАЙ думать, что мой отец из тех, кого немцы называют “Hähnchen”, англичане “chicken boy”, а шведы привычно зовут “зайчишкой”. Дефинировать эти годы как потерянные или бездейственные было бы ложью и полной неправдой. Да, пожалуй, число напечатанных моим отцом снимков было сильно меньше его словесных замыслов. Да, не спорю, он слишком усердно инвестировал свой капитал в коктейли с зонтиками и подарки для разномастных туристочек. Да, не спорю, совместно с Кадиром он консумировал свое ежедневное пиво, а иногда проводил вечера в облаке гашиша. Но позвольте мне торжественно заявить: а кто в юные свои дни поступал иначе? Напомню также о планировочном таланте моего отца! С целеустремленностью немца и упорядоченностью шведа мой родитель взялся за мысленные приготовления, которые бы привели его к интернациональной фотографической карьере.

Важнее всего были языки: Аббас сам у себя стал преподавателем, и его впечатлительная дрессура языков мира… впечатляла. И сегодня он частенько повторяет: “Что есть язык, если не отмыкатель замков к тем запертым дверям, за которыми живут (или покоятся) души?”

Пока некоторые его соотечественники все крепче запутывались в той неразберихе, которую можно назвать политическим фундаментализмом, Аббас посвящал многие свои часы и динары туристским разговорникам, обретенным в книжном магазине Табарки. При помощи путеводителей по разным странам его язык до блеска оттачивал витально важные для фотографа фразы на английском, немецком, испанском, итальянском и русском. Уверенным ковбойским движением приподнимая шляпу, он репетировал: «Hey nice beautiful girl, how are you, do you want to please be a supermodel?»[31] С испанской улыбкой тореадора пришепетывал: «Dónde está el museo de arte?»[32] Прямым и жестким, как палка, языком настоящего итальянца прикрикивал: «Aspetti! Può parlare piu lentamente, per favore?»[33] И, стоя перед зеркалом, постукивал рукой по воображаемой ракетке и спрашивал сам у себя: «Tennis, Willst Du speilen?»[34] Доведенный до перфекции французский, разумеется, давно уже имелся у моего отца в приватном наличии.

Взяв контроль над языками, Аббас расширил круг своих инвестирований и начал покупать французские модные журналы. И именно там в 1976 году натолкнулся на фотографию очень симпатичной бразильянки. Имя ее было Сильвия, в статье рассказывалось, как она совсем недавно сообщила о своем любовном альянсе с королем Швеции. Повлияло ли это на будущее Аббаса? Может и так. Но наверняка нет. Витальнее, пожалуй, стала для него биография его кумира Роберта Капы, которую Аббас перечитывал до дырок. Капа, грандиозный мастер фотографии с бархатным взглядом, запечатлевший объективом всё от Гражданской войны в Испании до Дня “Д”, познавший близкую дружбу с Хемингуэем и близкую любовь с Ингрид Бергман…

Позвольте представить вам:

Мой отец!

Символ глобального современного перекрестья, где восток встречается с западом, Иисус с Магомедом, где искупление обретает символический человечий облик, почти что Лайонел Ричи для рас и музыки!»

Хм… Надеюсь, ты не решишь, что в этом отрывке я перебрал с конфликтностью? Но если подумать о том, что будет дальше, читателю витально важно понимать те мечты, которые жгли изнутри юношескую грудь твоего родителя.

Следующая сцена приглашает читателя в лето 1976 года. Года, когда весь мир греется в лучах «KC and the Sunshine Band», а террористические формирования вроде НФОП[35], команды Карлоса[36] и «Фракции Красной армии»[37] внушают миру ужас угонами самолетов, захватами заложников и взрывами бомб. Года, когда мы с твоим отцом начали наращивать на наших молодых угловатых телах солидную барменскую корпуленцию. Но наш умственный склад не поменялся. Ни религия, ни политика, ни традиции не могли стать преградой нашим ночным кутежам на пляжах при свете костра в обществе нежных туристочек в узких бикини. Волны набегают, чья-то гитара тренькает «Lay Lady Lay»[38], раскуренная трубка переходит из рук в руки, а беседы, исполненные гармонии, крутятся вокруг краткости бытия, фрустрации западного мира и благодатного мистицизма Востока. То были рецидивные темы, туристы все время хотели на них говорить, а мы катили накатанное. Хотя твой родитель и начал уже испытывать раздражительность из-за этого беспрерывного внимания к насущной разнице между нашим и их мирами.

И вдруг я вижу перед собой твоего отца, золотисто-оранжевого в свете костра, он сидит по ту сторону, в черно-звездной раме ночи. Глаза его, обычно блудящие в поисках самой крупногрудой туристочки, вдруг позабыли свою искательную манеру. Твой родитель сидит с распрямленной спиной, как гиена, и не может оторвать взгляд от группы женщин в стороне от всех. Я отлично помню, как он облизывает губы и спазмирует горлом. Потом продвигается медленно, шаг за шагом, все ближе к тем женщинам, чей язык звучит для