Буканьерки - Эдит Уортон

в столовой, Дженнаро и две его старые сестры, добродушные и молчаливые, завтракали кофе и толстыми кусками хлеба без масла; другие их блюда состояли из супа и того, что они называли «пастой», ежедневно приготовляемой старой кухаркой и bonne à tout faire[91] Серафиной, вкупе с красным вином, которое покупалось кувшинами. Но этот же стол, на поверхности которого нет-нет да и оставались следы томатного соуса, служил Дженнаро для его прерывистой и неясной работы над исследованием Петрарки, а стены, как и во всех других комнатах, были уставлены книгами на нескольких языках и завешаны литографическими портретами патриотов Рисорджименто, а также выцветшими плакатами-манифестами учений, которые уже не считались крамольными. Анабель впервые оказалась среди людей, которые ценили – притом всегда – идеи превыше материальных благ; и она постигла благородство духа, превосходящее то, что даровалось по праву рождения благодаря норманнской крови.

Старый Теставалья, чьи чёрные глаза были тусклее, чем на портрете, не выказывал никакого любопытства относительно Пятой авеню или Уолл-стрит, разговаривая с Нэн, которую Лора представила как американку. Он запросил информацию о судьбе рабов, освобождённых президентом Линкольном, и о недавних работах синьоры Гарриет Стоу[92]. Пару раз его глаза так странно поблескивали, словно в них сливались эпохи, – он говорил Нэн не только о Гарибальди и Мадзини, но и о Вольтере, Вашингтоне и маркизе де Лафайет, а однажды даже о Бруте заговорщицким шёпотом, будто подтягивая невидимый плащ, чтобы прикрыть нижнюю часть лица, и оглядываясь через плечо из-под воображаемой, низко надвинутой шляпы.

Разговоры велись только за столом, во время приемов пищи, между которыми члены семьи Теставалья дремали, читали или медленно писали – за исключением тех случаев, когда Нэн, слишком беспокойная, чтобы читать, шла на кухню, где Серафина щедро делилась подробными сведениями о своих детях, и их детях, и о своём покойном племяннике, чья вдова, Анна, кузина из Флоренции, как раз гостила у неё. Грустноликая Анна, одетая как лондонка – в то время как Серафина одевалась точь-в-точь как в своей деревне в Калабрии, – сказала Нэн, что хочет вернуться в Италию.

– Но я жду, пока накоплю побольше денег в ресторане, где я работаю, – сижу на кассе… В Лондоне зарабатывают больше, но я бы предпочла уехать. – Чёрные глаза Анны вдруг заблестели слезами. – Италия красивее, и моя семья будет рада. У меня ностальгия по Италии, я… как это называется?

– Вы тоскуете по дому, – ответила Нэн, задаваясь вопросом, сможет ли она работать кассиром в ресторане, завидуя Анне и её семье, которую она осчастливит своим возвращением домой. Ночью, тоскливо глядя из окна своей спальни на крыши, верхушки деревьев и звёзды, Анабель думала о нью-йоркских отелях, в которых они с Джинни выросли. Вспоминала Саратогу. Свадьбу Кончиты. Пароход – и низкий, ничем не примечательный горизонт Нью-Йорка, удаляющийся, в то время как её сердце рвалось навстречу легендарной красоте, которую она надеялась найти в Англии. И мириады перемен, которые принесли с собой одно-единственное путешествие.

Теперь же ей предстояло путешествие обратно. Ибо она не могла остаться в Англии.

То, что она станет позором для всех, кого знала, не имело значения.

Она не могла оставаться здесь, так и не увидев Гая. Или, того хуже, однажды прочесть о его помолвке с подходящей партией… Как могла мисс Марч решить остаться, не только продолжая видеться со своим бывшим женихом, но ещё и поддерживая дружбу с его женой? Нэн когда-то искренне сочувствовала пожилой даме, чья любовь оказалась сильнее её гордости, но теперь она думала, что любовь мисс Марч, должно быть, была какой-то хилой, болезненной.

Нью-Йорк (куда ещё Нэн могла податься?) был для неё размытым образом: роскошные частные дома, как тот, что её родители построили на Пятой авеню и который мать подробно описывала в письмах обеим дочерям; безвкусные общественные здания, убогие трущобы, некрасивые, негармоничные улицы, шум, суматоха. И, главное, это город, где у неё не будет друзей. Все люди, которых они с Джинни знали, а также те, с кем общалась их мать, были заняты одним и тем же: вступали в брак или уже были в браке, рожали детей или выдавали своих детей замуж.

Она больше не будет jeune fille à marier[93], а будет разведённой женщиной, совершенно неподходящей для того общества, из которого она вышла, и вынужденной зарабатывать себе на жизнь.

«Я не могу позволить отцу содержать меня в награду за то, что превратила свою жизнь в сплошной провал», – подумала она, входя в гостиную с пером и бумагой.

Комната была обставлена в стиле, который декоратор её матери и миссис Элмсворт, возможно, окрестил бы «не новым, но практичным», и в ней царил ледяной холод. «И всё же, – подумала Анабель, – это Англия, и я бы предпочла остаться здесь». Вздохнув, она начала письмо своей гувернантке. «Пожалуйста, поблагодари твою анонимную подругу за её предложение, – написала она. – Но у меня не будет прислуги – не говоря уже о камеристке! Я должна найти способ обеспечивать себя в Америке. Не могу же я позволить отцу содержать меня – с какой стати ему это делать? Я рассчитываю на твой совет, когда ты приедешь. Я подумывала о том, чтобы учить маленьких детей, просто читать и писать или, возможно, работать в благотворительном приюте или детском доме. Я полагаю, они иногда предоставляют своему персоналу жильё и питание.»

«Это будет так увлекательно», – продолжила Нэн, сдавленно всхлипнув, – «оказаться в другом месте и иметь возможность помогать людям. Надеюсь на новую встречу. Передай мои наилучшие пожелания Китти и Коре».

Нэн знала, что не годится в гувернантки. Проживание в Денмарк-Хилле позволило ей по-новому оценить всех этих Марий, Элиз, Кристин, Франческ, Лаур (но Лора была единственная и неповторимая!), которые получали образование (некоторые из них даже знали греческий) от своих отцов и братьев, дабы обучать дочерей аристократии и поддерживать идеалистически настроенных мужчин-республиканцев того же сословия.

Нэн охватило беспомощное, одинокое веселье при мысли о том, как её мать – или мать Лиззи, или Кончиты – отправляет «девочек» зарабатывать на жизнь ради полковника, мистера Элмсворта или мистера Клоссона. Или Тедди де Сантос-Диоса!

Но веселье было недолгим. Она задумалась о шаткой, бедной, но при этом безропотной жизни мисс Тествэлли и потому отправила записку Вирджинии с просьбой встретиться с ней на следующий день между одиннадцатью и двенадцатью в… Она подумывала о парке или музее, но остановилась на соборе Святого Павла, который они с Джинни посещали как туристки, поскольку он был далёк от Мейфэра во всех отношениях – и в одиннадцать