Буканьерки - Эдит Уортон

– Если её светлости нет, спросите, как её можно найти.

Гай Творт запечатал конверт и передал его своему камердинеру Сполдингу в тихом кабинете клуба, где он на время остановился, будучи в Лондоне.

Он был занят встречами с коллегами, с банкирами Сити, с представителями короля Греции, с производителями стальных рельсов и директорами железнодорожных компаний, у которых мог быть старый подвижной состав на продажу. Погружение в работу спасало его от мыслей об Анабель. Но всякий раз, как он отрывал голову от бумаг, её лицо, то с ямочками, то влажное от слёз, – лицо, играющее всеми красками эмоций, – возникало перед ним; и её мягкий голос, протяжные американские интонации, был мелодией, постоянно звучащей в его голове.

Гай не жалел о своём поспешном решении уехать из Англии. Он знал по опыту, что работа притупляет боль воспоминаний. Новое дело, новая страна – и новый язык. Его уверяли, что в Греции каждый, кто чего-то стоит, свободно говорит по-французски или по-английски, но он хотел общаться с простыми людьми, как он говорил по-португальски с рабочими в Бразилии, и выучил бы местный индейский диалект, если бы остался. Природный талант к языкам побудил его учителей направить его на дипломатическую стезю, где он, однако, обнаружил, что значение имеет только французский. Теперь же маленький седовласый старичок с античным профилем и архаичной гримасой, мистер Демосфен Гуссиас, дал ему несколько уроков современного греческого (греческий язык, преподаваемый в Итоне, был непонятен нынешним эллинам).

Он знал, что не сможет вечно повторять байроновское «Zoe mou, sas agapo»[85] (Анабель, sas agapo), словно ослеплённый любовью автомат. Но пока он постоянно видел перед собой бледное, потрясённое выражение лица Анабель и её трагические глаза, когда он налетел на неё в парке Чемпионса. Он не мог уехать, не повидавшись с ней. Он попросит прощения за свой грубый выпад, скажет, что уезжает, пожелает ей счастья и уедет.

Пока Гай обдумывал своё будущее, швейцар клуба принёс ему письмо от отца, в котором тот гневно требовал объяснений его отсутствия в Хонерславе и сообщал, что леди Гленлоу упомянула о скором возвращении её дочерей домой, а герцогиня покинула Чемпионс и остановилась у неких Робинсонов в Белфилде, недалеко от Лондона. – Анабель в Белфилде?! – Гай и сам мог бы быть там, если бы не написал миссис Робинсон, что не сможет приехать, сославшись на правдивый предлог неотложных дел. Они были бы под одной крышей… Возможно, и к лучшему, что он не поехал… он мог бы отступить от своего решения… Она всё ещё там? Теперь ему самому было бы крайне неудобно ехать… К тому же он не хотел видеться с ней в последний раз в толпе людей.

Сполдинг взял записку Гая, чтобы лично передать её Анабель в Белфилде, где слуга у двери сказал, что её светлость отбыла в Лондон. Затем Сполдинг отнёс записку в Фолиат-хаус, где лакей заявил, что её светлости нет дома, но тут же, оглянувшись, шепнул своему коллеге, что её светлости нет и в Лонглендсе. Это явное несоблюдение обязанностей Сполдинг, хотя и передал господину лишь основной смысл услышанного, расценил как признак серьёзных домашних потрясений. В поместье Твортов тоже царило смятение. Сполдинг был озадачен странным решением мистера Творта не баллотироваться в Лоудоне (он предвкушал честь быть личным камердинером члена парламента); и когда он услышал о переезде в дикие края, то решил, хорошенько всё обдумав, сказать своему нанимателю, что предпочёл бы остаться в Англии и рассчитывает на положительную рекомендацию.

Гай лично дважды ездил в дом в Мейфэре, но леди Сидаун не оказалось дома. Когда он в третий раз обратился с вопросом, наведавшись к леди Ричард Марабл, что жила неподалёку, ему сообщили, что леди Ричард вернулась в город. Пока он поднимался по узкой лестнице, застланной красным ковром, Кончита стремглав спустилась ему навстречу.

– Где? Ах, если бы я знала! – обернувшись к нему через плечо, говорила Кончита, ведя его в свою небольшую г-образную гостиную, где он покачал головой в ответ на предложение присесть и напряжённо стоял, пока она продолжала: – Как эта женщина могла лгать столь бесстыдно! – Увидев непонимающее лицо Гая, Кончита воскликнула: – Вы ничего не знаете о Бейнтон-хаус? – Она усадила его на диван и села рядом. – Там был Его Королевское Высочество, и Идина Чурт во весь голос – а вам известно, что, даже если она говорит тихо, получается пронзительный визг – она объявила всем присутствующим, что Нэн выманила у герцога восемьсот фунтов, чтобы отдать их вам…

Когда у Гая отвисла челюсть, Кончита всхлипнула:

– Идина Чурт опасная женщина; нужно, чтобы кто-то шёл перед ней, размахивая красным фонарём, предупреждая людей об опасности. Это мне Нэн одолжила деньги – пятьсот фунтов, не восемьсот! – деньги, в которых я отчаянно нуждалась, но теперь я жалею, что попросила их. Она моя лучшая подруга ещё с Саратоги, моя лучшая подруга.

Гай встал, одновременно напряжённый и сбитый с толку.

– Пожалуйста, леди Ричард, я ничего не понимаю… Почему, ради всего святого, эта леди Чурт хотела навредить Анабель?

– Да чтобы добраться до Джинни! Сидаун бросил её, чтобы жениться на Джинни! Вы что, не знали? – спросила Кончита. – Дорогой, все знали! И вот сейчас – видите ли, мы все были в Белфилде, и нас пригласили в Бейнтон, и Его Королевское Высочество пришёл туда. Он увидел Джинни, и все заметили, что он был сражён наповал. У него на руке висла Идина, но он просто забыл о её существовании. Так что, понимаете, это был второй раз, когда Джинни восторжествовала над Идиной…

Гай провел рукой по лбу.

– Итак, Идина прокричала, что Нэн получила деньги от герцога, чтобы заплатить вам, потому что вы были в спальне Нэн на Рождество.

Ошеломление Гая сменилась ужасом. Он в смятении смотрел на Кончиту, гадая, сошла ли с ума она или он сам, пока она неслась дальше со свой историей.

– Затем, когда мы вернулись в Белфилд, Нэн получила приказ от Ушанта приехать в Фолиат-хаус, хотя я не думаю, что он знал о Бейнтоне; общество дома Марлборо – это не его стиль. Так что она поехала, а потом вернулась в Белфилд – в кебе, дорогой! – и сказала нам, что ушла от Ушанта.

– Что?.. – почти вскричал Гай.

Кончита помолчала, будто только сейчас осознав особый интерес своего гостя к истории, которую она рассказывала. Когда она продолжила, то говорила с многозначительной улыбкой.

– Да! Она сбежала от него! И вот тогда, хотя никто, кроме Лиззи, не знал (поскольку мы все там пили