Буканьерки - Эдит Уортон

– Но куда ты поедешь в Лондоне, Нэн? Ты справишься? – спросила Лиззи, пока они ждали у двери экипаж, который подадут из конюшен.

Остальные пили чай. Нэн сказала Лиззи, что уедет тихо, Вирджинии она напишет позже.

Не привыкшая обманывать, Нэн ответила:

– К семье мисс Тествэлли в Денмарк-Хилл, – а потом вспомнила, что мисс Тествэлли советовала хранить это в секрете. – Но, пожалуйста, Лиззи, никому не говори.

Экипаж доставил герцогиню к местной станции. От Сент-Панкраса она взяла кеб до дома Теставалья в Денмарк-Хилл.

XXXVI

Когда герцогу Тинтагельскому доложили, что герцогиня покинула Фолиат-хаус через дверь, ведущую в конюшенный двор, он сказал: «Очень хорошо» – и отпустил вестника. В тот вечер он ужинал в одиночестве и в полной тишине.

Вдовствующая герцогиня тщательно прививала его натуре, и без того осторожной, лишённой чувства юмора и недоверчивой к себе, гордость своим положением и почтение к обычаям. Но ни натура, ни достижения не сделали её сына способным к насилию. Он мог терпеть, мог сопротивляться, упираться, мог настаивать и (как только что доказал) даже угрожать, если был убеждён в своей правоте. Но он знал, что не сможет применить физическую силу. Священный долг Анабель рожать столько детей, сколько он сочтёт необходимым, был также юридическим обязательством. Он мог поручить полиции найти её, куда бы она ни сбежала (вероятно, к одной из своих американских подруг), и вернуть её силой. Но, если оставить в стороне отвратительное публичное зрелище, что, если, будучи возвращённой ему, она останется непокорной? Должен ли он будет выломать дверь в её комнату или приказать слугам сделать это?

Это невозможно. А что, если он войдёт в её комнату? Герцог попытался представить… «Возможно, если бы я был достаточно зол, – подумал он, – но… и сколько раз придётся так делать?» У него должен быть сын. У него должно быть больше одного сына. Но его мать, при всей её добросовестности, родила шестерых девочек, прежде чем появился он… Пытаясь удержать Анабель в Фолиат-хаусе, фактически приказав слугам запереть дверь, он зашёл так далеко, как только мог. Само это событие, ошеломляющий факт того, что она сбежала из его дома через чёрный ход на глазах у конюхов, – а также усилие, чтобы сохранять невозмутимый вид, отсрочили полное осмысление сцены с Анабель. Лишь только он осознал, что ревность может быть уместной, как тут же, будучи дисциплинированным человеком, не стал потворствовать этой эмоции. Только когда герцог удалился в свою большую и мрачную спальню и отослал камердинера, он позволил себе задуматься над её словами о том, что она «любит» другого мужчину. Он поверил её заверениям, что ничего недостойного не произошло: тот мужчина ничего не знает. Однако ему вспомнилось, что она солгала о пятистах фунтах, предназначенных на благотворительность. Ему также вспомнилось лицо его матери на Рождество, когда она говорила о нескромности Анабель в комнате Корреджо, и на следующий день, когда он сообщил ей, что Анабель отказывает ему в супружеских обязанностях. Теперь он понял, что ревность была неуместна. Это был случай воровства.

Анабель утаила нечто, принадлежавшее ему. Вор похитил это (или собирался похитить) у неё – то есть у него. Дело было не в том, что он потерпел неудачу как муж. Расположение Анабель, и так непостоянное, было обращено к другому. Погружённый в размышления, герцог толковал свои несчастья сквозь призму очень личного мировоззрения. Бога англиканской церкви он видел Мастером-Часовщиком – тот спроектировал вечный механизм, который Он постоянно заводил и который не нуждался в починке, за исключением тех случаев, когда его повреждали нигилисты или республиканцы. (Или, добавил теперь герцог к списку нарушителей спокойствия, – своенравные жёны.)

Будучи слишком скромным, чтобы на практике претендовать на нечто большее, чем уход за обычными часами, – в этой области тайного удовольствия герцог всегда имел свои мечты. В Итоне он с энтузиазмом следил за новостями о постройке и триумфальном публичном открытии Биг-Бена, а затем принялся изучать и зарубежные достижения. Те часы в Мюнхене с их жестикулирующими механическими фигурами в виде короля, королевы и музыкантов почти соблазнили его отправиться в путешествие, чего не сделали ни Колизей, ни Альпы.

Не выезжая за границу, он придумал ещё более прекрасное чудо-творение: с первым ударом полудня распахнулись бы дверцы на платформу, и на неё по порядку выходило бы множество деревянных фигур, сияющих позолотой и ярчайшими красными, зелёными, оранжевыми и фиолетовыми красками. Король с королевой кланялись бы друг другу, епископ в митре поднимал бы свой посох, солдат целился бы из ружья, кузнец бил бы по наковальне… каждая фигура исполняла бы свою божественно предначертанную, божественно рассчитанную по времени роль. Микрокосм человеческого общества, которым герцог имел неотъемлемое обязательство управлять, не соответствовал его идеалу. Герцогиня не делала реверансов герцогу, или вдруг появлялась на месте доярки… или же ключ в её спине начинал бешено крутиться, и пружины разлетались в стороны.

Для неё было типично выйти на улицу с непокрытой головой! Откуда (как, оправдываясь, вопрошал герцог весь мир) он мог знать, что она не просто пошла в свою комнату, если она оставила свою шляпку в его кабинете?

Но хотя герцог верно оценивал несовершенство Анабель, он признался себе, что не справился. Он хотел найти юную деву, чья ножка, под его тщательным воспитанием, привыкла бы к хрустальной туфельке. Возможно, благоразумнее было бы искать женщину, чьи стопы были уже сформированы, чей диапазон характеристик можно было бы проанализировать, как у скаковой лошади… Но подобные мысли, непреодолимые, как неисправный механизм в спине деревянной Анабель, заставили его вернуться к своему отвращению к женитьбе на женщине, которая хотела выйти замуж за герцога… Он жаждал Недостижимую Её, которая ценила бы его положение, но не желала бы выйти за него замуж из-за герцогства.

На следующее утро он отправился по Сент-Джеймс-стрит в свой клуб. Он хотел избежать взглядов слуг, брошенных украдкой – понятно, что они были! – и не услышать ничего, что напоминало бы ему о жене, но он забыл, что эта история вышла далеко за пределы его дома. Его клуб был клубом тори. Творт из Хонерслава – о котором Анабель то упоминала, то снова умалчивала, – снял свою кандидатуру с дополнительных выборов в Лоудоне, сославшись на «личные обстоятельства», и не менее трёх членов клуба, среди которых был почтенный лорд Сент-Олфонт, крёстный отец герцога, намекнули, что ходит слух, будто Творт собирался покинуть страну. Перед тем как отправиться домой, герцог написал письмо и позвонил слуге, чтобы тот доставил