Буканьерки - Эдит Уортон

Карета подъехала к Фолиат-хаусу. Камердинер провёл Анабель через овальный вестибюль и прямоугольный холл, а затем по широкому сводчатому коридору, отходящему из холла, мимо высоких дверей в галерею, где она застенчиво председательствовала на ужинах для послов, министров и младших членов королевских домов, и в личную столовую, где она, мисс Тествэлли и сёстры Гленлоу смеялись над слоном, – прямиком в кабинет герцога.

Герцог явился не сразу. Нэн прохаживалась по парадной комнате, почти такой же большой, как кабинет в Лонглендсе. Панели из красного дерева и фиолетовый ковёр создавали здесь мрак, а застеклённые книжные шкафы слабо отражали скудный свет, проникавший сквозь плотно занавешенные окна. Увидев в зеркале над камином с незажжёнными углями своё растрёпанное отражение, она сняла шляпку, чтобы поправить волосы, но бросила её на стул, когда вошёл муж. Он сдержанно подошёл к ней и поцеловал в щёку.

– Пришло время… – Герцог прервался, чтобы жестом пригласить Нэн сесть, опустился в кресло напротив неё и продолжил: – Пришло время вам вернуться туда, где ваше место, и делать то, что должно. Если ваше отсутствие продолжится, люди могут начать судачить.

– Люди уже судачат! – выпалила Нэн. В своём смятении она не обдумала заранее, что герцог может ей сказать, и не подготовила ответов; более того, она не думала ни о необходимости подготовки, ни об осмотрительности. – И мне жаль, но, Ушант, я не сделала ничего бесчестного. Пятьсот фунтов были для подруги, но не для мистера Творта, – для той, кому, как я почувствовала, должна была помочь.

Она поняла, что если герцог и был подготовлен к разговору лучше неё, то к этим словам он был не готов. Теребя свои рыжеватые усы в явной растерянности, он ответил:

– Я не обвиняю вас… не подозреваю вас в… бесчестном поведении. Я не… я не поднимаю снова тему денег. Но моя мать была расстроена, узнав, что вы покинули Чемпионс ради неизвестных нам людей, не спросив моего разрешения.

– Я не знала, что мне нужно было… – снова начала Нэн. – Моя сестра была там… – и замолчала. Она жаждала хоть какого-то признания с его стороны, даже если бы это приняло форму обвинения её в серьёзном проступке, – признания того, что в их браке были трудности гораздо более серьёзные, чем недовольство его матери по поводу того, что было в лучшем случае недомыслием.

– Ушант, это нечто большее… Если бы я могла объяснить…

– Объяснить что? – холодно спросил он.

Нэн беспомощно посмотрела на его непроницаемое, бесцветное лицо. «Он всегда носит перчатки, – подумала она, – он не терпит прямого контакта с чем-то важным. Он не может говорить о своих чувствах. Если бы я могла заставить тебя понять…» Но… как она могла «объяснить» долго копившееся горе, которое наполняло её ночи снами о смерти и аде? Она протяжно и мучительно вздохнула.

– Я приношу вам одни разочарования; я всё яснее это осознаю. Я не оправдываюсь… но я не подхожу вам – вам нужна другая жена…

Герцог покачал головой из стороны в сторону, словно отгоняя назойливую мошку.

– Речь не идёт о «другой» жене. Вы – моя жена. Это факт, и только это имеет значение…

Нэн лишь безмолвно смотрела на него, он поднялся и подошёл к камину, встав к нему спиной. Она приняла решение и тоже встала.

– Ушант, вам нужна, вы заслуживаете жену, которую вы могли бы любить и… уважать и которая любила бы вас. Я же… не люблю вас, и я хочу от вас уйти. – Он смотрел на неё, разинув рот, а она, собравшись с силами, продолжила: – Я должна сказать вам, что люблю… другого.

Лицо герцога напряглось, но он не издал ни звука.

– Но он этого не знает и не узнает. Никакого недостойного поведения не было… И не будет… Я ухожу не поэтому, а потому, что то, как мы живём, делает меня несчастной… Ушант, я даже не знаю, куда мне идти… – Если в этом заявлении о намерениях и слышался отчаянный крик о помощи, герцог его таковым не счёл. Он сдержанно произнёс:

– Всё это вздор, одна из ваших фантазий. Вы, похоже, вообразили, что это вам решать, что делать – «куда идти»! Но это не так. Вы обязаны делать то, что я говорю, и я прослежу, чтобы вы это делали.

Анабель посмотрела на мужчину, который страстно прижимал её к себе в брачную ночь, был в восторге, когда узнал, что она ждёт ребёнка – ребёнка, которого, как он не давал ей забыть, она убила. Его нынешняя отстранённость пробрала её до дрожи, но ведь он любил её – и всё в нём говорило о несчастье. Возможно, ему и в самом деле было больно узнать, что она любит кого-то другого…

Внезапно, охваченная сожалением, она положила обе ладони ему на грудь.

– Я изжила свои фантазии. Я не жду счастья. Даже сейчас, если бы я могла подумать, что ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, потому что скучаешь по мне… любишь меня…

Серьёзно, сосредоточенно Анабель пыталась заглянуть ему в глаза и прочесть в его сердце.

Герцог ответил таким же немигающим взглядом, как её, но его оловянно-серые глаза, затуманенные и непрозрачные, не дали ни малейшей искры отклика, осознания того, что происходит нечто значительное… Не отталкивая её, он отступил от её рук.

– Не вам это обсуждать или оспаривать… не вам решать, – хрипло сказал он. – Вы должны вернуться в Лонглендс со мной немедленно, и вы должны жить как моя жена. У вас нет иного выбора, кроме как повиноваться… Если мне придётся вас принудить, я это сделаю.

– Ушант… прощайте. – Нэн повернулась к двери.

– Вы не уйдёте из этого дома!

Герцог прошагал мимо неё, открыл дверь, крикнул в сторону парадного зала:

– Никого не выпускать из дома! – и захлопнул дверь.

– Вы не сможете меня удержать!

Прежняя Нэн Сент-Джордж, которую герцог никогда не знал, вспыхнула такой яростью, что Анабель думала, он схватит её за руку и не отпустит, но он подошёл к огромному столу за камином и дёрнул за шнур колокольчика. Нэн вышла из кабинета. Далеко слева от неё, на фоне дневного света, проникающего в вестибюль, вырисовывались движущиеся силуэты. Там собрались лакеи. Стража. Для них Нэн, скорее всего, была невидима. Она толкнула зелёную, обитую сукном дверь дальше по коридору. Дверь открылась в узкий проход. Справа от неё находилась полуоткрытая дверь в кабинет со столом и бумагами, обозначенная как «Начальник кухни». Впереди в проходе прозвенел колокольчик, герцог повторял свой призыв, и дверь перед ней открылась. Она