Буканьерки - Эдит Уортон

он не знал, что его любовь взаимна! Если бы Левеллин, валлийский конюх, не появился, так ликуя, что отстоял своё право сопровождать её и Комета, она бы сказала что-то, что показало бы Гаю: она чувствует то же, что и он… Но как только она очнулась от головокружительного изумления и безрассудной радости, то твёрдо решила, что Гай не должен знать о её любви. Никто и никогда не должен знать, что они любят друг друга.

«В сказке, – подумала она, стоя на коленях у окна своей спальни, выполненной в стиле перпендикулярной готики[78], и глядя сквозь его створку не на опасные моря, а на унылые поля, безрадостно тянущиеся к серому горизонту, – я бы сказала: „Ты единственный мужчина, которого я когда-либо любила“, и мы бы умчались вместе. Но этому не бывать». Когда она впервые встретила Гая, он был на пороге добровольного изгнания, чтобы спасти Хонерслав. Он спас его и теперь не должен его потерять, утратить всю эту вековую ткань дружб и альянсов – Фолиатов, Мараблов и Гленлоусов, самого графства – и страны, а также парламента. Нэн не настолько высоко ценила себя, чтобы предположить, что он откажется от своего первородства ради неё, но даже если бы он и захотел, она бы ему не позволила. Он продолжит свою жизнь, даже если на один импульсивный миг ему показалось, что ему это не под силу. А она будет стремиться продолжать быть герцогиней. Но как ей вынести встречи с ним только в Лонглендсе, в Фолиат-хаусе… с Ушантом? И как он может не жениться?.. Но ей придётся это вытерпеть. «Ты должна, а значит, можешь», – сказала бы мисс Тествэлли.

В ту первую ночь в Белфилде ей приснилось, что она в Лонглендсе, смотрит на печальную девушку на барельефе с Наксоса, а затем вдруг сама становится этой девушкой, идущей через поле сорняков и увядших цветов к чёрной дыре, в которую машинально начинает спускаться, аккуратно подбирая складки своего простого греческого хитона, чтобы вернуться к герцогу.

В следующее мгновение свободная туника превращается в туго зашнурованное платье от Ворта с пышными рукавами и оборками. «Это всего лишь сон, – тут же сообразила Нэн, – она моложе меня, и к тому же я не говорю по-гречески». Она резко проснулась.

Но Прозерпина, царица Аида, вернётся на землю, и посевы и цветы снова взойдут. Анабель Тинтагель жила в немифологическом мире железных дорог, газового освещения – и телефона – в эпоху правления королевы Виктории.

Анабель, будучи убеждённой, что всё ещё является самой глупой и неуклюжей из пяти девушек, вновь собравшихся в Белфилде, тем не менее была одной из знатнейших дам Соединённого Королевства. Именно благодаря её присутствию, как заметил Гектор Робинсон Лиззи, вся их компания была приглашена en masse[79] в Бейнтон во второй половине дня соседями, доселе не подозревавшими о существовании Робинсонов.

Мистер Робинсон задержался в городе на совещании и прибыл в Бейнтон-хаус с опозданием. День был таким тёплым, что он нашёл всех на улице, на широкой каменной террасе.

Он огляделся в поисках своей белфилдской компании и увидел, что они сгруппировались, словно позируя для tableau vivant[80].

Более мягкая, чем прежде, Мейбл – красивая и лучистая, не напыщенная, сдержанная, но не холодная – скромная, истинно женственная владелица сталелитейных заводов и железных дорог. Кончита была обворожительнее, чем когда-либо, Вирджиния стала ещё прекраснее. Но сестра Вирджинии – мистер Робинсон по-прежнему чувствовал себя немного неловко, называя герцогиню Анабель – прелестная Анабель казалась задумчивой, даже грустной. Поклонившись ей и другим гостям – Бигли, Дэшли, и Клайдам, и сэру Бласкеру Триппу, носившему вышедшие из моды длинные пушистые бакенбарды, – он взял Лиззи под руку. В тот же миг все присутствующие, словно ветер прорезал проход вдоль пшеничного поля, волной опустились в глубоких поклонах и реверансах, расступаясь перед бородатым мужчиной, грузным, но статным и исполненным величия, который медленно приближался к белфилдской компании.

Его Королевское Высочество принц Уэльский! А рядом с ним, изящно приложив левую руку к груди, на которой между рюшей валансьенского фишю сверкали бриллианты, шла дама и легко поглаживала пальцами его левый рукав – чёлка, вздёрнутый носик, пудра и румяна – это была леди Чурт!

Мысли мистера Робинсона перенеслись к тому дню в бунгало в Раннимиде, когда леди Чурт и его Лиззи решали судьбу Вирджинии. Состав действующих лиц тот же? Нет, Анабель тогда была в Корнуолле, где встретилась с герцогом Тинтагелем. Принц Уэльский остановился – уставившись, как на одно головокружительное мгновение показалось мистеру Робинсону, на него, достопочтенного Гектора Робинсона, члена парламента… Но нет – на блистательную тёмноволосую миссис Робинсон. Это был взгляд сатира во фраке, подумал Гектор, и, к своему собственному последующему изумлению, он мёртвой хваткой вцепился в напряжённую руку жены. Рука расслабилась, когда взор принца окинул пространство, и его глаза расширились при виде белокурой богини – Вирджинии, леди Сидаун.

Леди Чурт легонько коснулась принца перьевым веером, чтобы вернуть его внимание. Проигнорировав её, он кивнул дежурному камердинеру, очевидно, опытному в организации облавной охоты, который незаметно подвёл леди Сидаун. Её реверанс отличался живой грацией… Венеры – разумеется, одетой… Мистер Робинсон отказался от поисков сравнений и лишь наблюдал, как принц взял Вирджинию за руку, помогая ей подняться. Сказав несколько слов, не услышанных присутствующими, которые почтительно отступили в сторону, и поклонившись Вирджинии, которая вновь сделала реверанс, принц направился обратно к дому.

Замерев на месте, где её оставил Его Королевское Высочество, с застывшей гримасой, напоминавшей очаровательную трагикомическую маску, леди Чурт взяла под руку дежурного камердинера и, словно продолжая беседу, провозгласила пронзительным голосом:

– Да, американка. Но они ведут себя так странно. Прямо как пираты. Вы знаете, что герцогиня Тинтагельская – одна из них – вытянула восемьсот фунтов из этого несчастного герцога? Она уверяла, что это для кого-то, кого шантажировали из-за неё, но всем известно, что шантажировали её саму. Кажется, у неё кто-то был в спальне в канун Рождества – сын сэра Хелмсли Творта, Гай.

Затаив дыхание, Гектор Робинсон наблюдал за тем, как разворачивается новый акт драмы, свидетелем начала которой он был в Раннимиде. Большие карие глаза Нэн расширились, она покраснела, а затем стала пепельно-бледной, едва не пошатнувшись от такого выпада совершенно незнакомой ей женщины. Вирджиния испепеляюще посмотрела на леди Чурт:

– Вы знаете, что герцогиня – моя сестра!

Кончита обняла Нэн, Лиззи взяла её за руку, а Мейбл отчётливо сказала леди Чурт:

– Вот герцогиня Тинтагельская!

Когда «захватчицы» сомкнули ряды, леди Чурт подняла лорнет, чтобы внимательно рассмотреть