Буканьерки - Эдит Уортон

шагнула в кабинет и прижалась к стене, когда Огилви, дворецкий, промчался мимо и, приблизившись к обитой сукном двери, замедлил шаг, чтобы перейти на более достойную поступь. Выскочив из кабинета, Нэн пробежала мимо лестницы, ведущей куда-то вниз, откуда доносился запах свежего хлеба, мимо закрытых дверей, к кладовой без двери, где молодой человек в ливрее с закатанными рукавами, полировавший серебро, увидел её и выронил на пол мисочку для супа.

– Я хочу выйти – это сюда? – спросила она.

– Да… да, ваша светлость, – сказал он и провёл её по чёрному ходу к двери, которую придержал для неё.

– Вы ведь Артур из Лонглендса? – спросила Нэн. – Не вы ли были в столовой тем вечером, когда здесь останавливались мои друзья?

– Да, ваша светлость.

– Что ж, спасибо, Артур, – сказала Нэн, слегка улыбнувшись. – И прощайте. («Она говорила очень мило, – будет повторять Артур Блисс в последующие месяцы, рассказывая и пересказывая историю, пока скандал сотрясал Англию, – и она мне улыбнулась. Милая она девчонка, даже если и потаскушка».)

Нэн оказалась в узком, мощённом булыжником конюшенном дворе, среди вёдер с водой и охапок сена. В одном конце растирали лошадей, отпряжённых от кареты, на которой её привезли из Белфилда, и они перегородили проход. Выбрав другое направление, она прошла под высокой узкой аркой на улицу, свернула за угол, миновала ещё несколько поворотов и наконец оказалась на Оксфорд-стрит и поняла, что здесь ей не грозит быть узнанной. Она продвигалась вперёд по тротуару в неспешно бредущей толпе покупательниц ничуть не быстрее, чем двигались кебы, экипажи и всадники по запруженной улице. Проходя мимо пивного фургона, запряжённого двумя огромными першеронами, воздух вокруг которых был наполнен хмелем, она поравнялась с черноусым шарманщиком, певшим под металлический перезвон своей шарманки:

Нита, Хуа-ау-ау-нита, спроси своё сердце, должны ли мы расстаться!

Под эту мелодию семеро беззаботных юношей и девушек и пудель с оранжевым бантом встречали её гувернантку в пыльной духоте железнодорожной станции Саратоги – там, где всё началось. Пошарив в сумочке, Нэн нашла шестипенсовик и протянула его обезьянке шарманщика.

«Нита, Хуа-ау-ау-нита, ты покорила – моё – сердце!» Наконец, чувствуя себя в безопасности от преследования, Нэн остановилась, чтобы сориентироваться. Она повернула на Норт-Одли-стрит и, машинально следуя по привычным дорогам, когда она с Джинни и матерью жили в городе до замужества Джинни, вернулась в свою прежнюю жизнь. В крошечном домике на Керзон-стрит, где на окнах по-прежнему цвели розовые герани, на её стук открыла новая горничная в накрахмаленных рюшах, изумлённая, увидев даму, прибывшую пешком и без шляпки, не менее, чем был изумлён Артур Блисс, увидев её уход. Горничная осведомилась:

– Кого объявить?

Нэн, не раздумывая, ответила:

– Анабель Сент-Джордж.

В своей изящно обставленной гостиной мисс Джеки Марч вскочила со своего кресла, а мисс Лора Тествэлли, уже стоявшая на ногах, воскликнула:

– Анабель!

– Я ушла от герцога, – сказала Нэн. – Я оставила своего мужа…

Мисс Марч вновь опустилась в кресло. Странное выражение появилось на её нежном, поблёкшем лице – неопределимое, но это было не только удивление.

– Когда это произошло, Анабель? – тихо спросила мисс Тествэлли.

– Только что. Он в городе, в Фолиат-хаусе – я только что ему всё сказала. Я пришла сюда, так как подумала, что мисс Марч может знать, где тебя найти…

Лицо мисс Марч теперь выражало нескрываемое беспокойство. «Трусливый серенький зверёк! Велик же твой испуг»[81], – подумала мисс Тествэлли, глядя на подругу не без участия. Взяв Нэн под руку, она сказала ей:

– Как удачно, тебе, в конце концов, не пришлось спрашивать у мисс Марч! И она ровным счётом ничего не знает обо всём этом.

– Джеки, дорогая, я как раз собиралась уходить, так что просто возьму Анабель с собой.

Мисс Тествэлли повела инертную, безвольную беглую герцогиню в Гайд-парк, к паре стульев под платаном и прямо спросила:

– Ты ушла из-за мистера Творта?

– Нет. То есть отчасти.

Нэн рассказала своей гувернантке о нападках леди Чурт в Бейнтон-хаус.

Мисс Тествэлли слушала, затаив дыхание, и ни одна эмоция не промелькнула на её живом лице, но в итоге она лишь тихо сказала:

– Ах, этот злополучный визит в комнату Корреджо.

– Боюсь, он отказался от своей кандидатуры из-за этой лжи, но… Вэл, это конец. Даже если он захотел бы иметь со мной дело после всего этого, я – я не желаю больше причинять ему боль.

Глядя на изменившееся лицо жизнерадостной девушки, с которой она попрощалась после визита в Чейн-Уок, мисс Тествэлли вздохнула.

– Анабель, ты приехала сюда из Белфилда? Тебе нужно место, где ты могла бы побыть одна некоторое время – подальше от сестры и других девушек… и от мистера Творта, – сказала она с небольшим нажимом, который заставил Нэн опустить глаза, – и где, моя дорогая, ты не поставишь своих хозяев в неловкое положение. Какое-нибудь приличное, но неприметное место. Думаю… да, я думаю, тебе было бы очень разумно забрать свои вещи из Белфилда и поехать к моей семье в Датч-Хилл. Только лучше не говорить, куда ты направляешься. Я не смогу остаться, пока ты будешь ездить в Белфилд и обратно – мне нужно встретить Китти и Кору, чтобы отвезти домой, – но, когда я заберу свои вещи у родных, я скажу им, чтобы тебя ждали, и они будут рады тебя приютить.

Мисс Тествэлли дала Нэн адрес.

– Я напишу и вернусь в город, чтобы поговорить с тобой при первой же возможности. – А теперь мне пора – я возьму кеб, и Белфилд достаточно близко, чтобы ты тоже могла нанять экипаж.

Когда они шли к Гайд-парк-корнер, мисс Тествэлли внезапно остановилась.

– У тебя есть деньги?

Нэн заглянула в свою сумочку.

– Уйма! А когда я была в Чемпионсе, Ушант переслал письмо от отца, в котором говорилось, что он положил для меня деньги на свой счёт в лондонском банке. Это огромная сумма. (Сумма, безусловно, была самой крупной из тех, которые полковник от случая к случаю присылал дочерям. Он напал на «золотую жилу», как он сообщил Нэн в своём жизнерадостном, наспех написанном письме, и эти деньги предназначались для её личных, «тайных» целей. «Ах, если бы она получила эти деньги раньше, – осознала Нэн, – ей не пришлось бы просить Ушанта о средствах для Кончиты». Внезапно она почувствовала острую тоску по отцу, захотела, чтобы он заключил её в свои медвежьи объятия и пообещал, эффектно взмахнув сигарой: «Я всё улажу!»)

У стоянки кебов на Гайд-парк-корнер Нэн настояла, чтобы гувернантка взяла первый кеб, и помахала ей рукой, когда тот тронулся с места, – а затем пошатнулась