Буканьерки - Эдит Уортон

На следующее утро в одиннадцать часов мистер Сирил Динсмор из «Динсмор, Фортескью и Форд» провёл герцога в самое сердце лабиринта темноватых комнат, заставленных коробками с документами, и поинтересовался, здоровы ли его светлость и герцогиня; он сожалел, что не имел удовольствия видеть её светлость со дня свадьбы. Он быстро моргнул три раза, когда герцог мрачно произнёс:

– Брак должен быть расторгнут. Она оставила меня. У входа в конюшенный двор на глазах у моих слуг.

Динсмор, чья морщинистая физиономия наводила на мысль о том, что он сидит на диете из чернил и пергамента, был дедушкой четверых маленьких детей, с которыми он играл в крикет на лужайке каждый уик-энд, когда позволяла погода. «Бедный мальчик, – подумал он, – вот почему он пришёл сюда сам, вместо того чтобы вызвать меня к себе. Но какая очаровательная девушка! Бедный мальчик?! Да вы просто болван, сэр!»

– Неформальное раздельное проживание, – предложил он, – нередко завершается примирением.

Герцог поджал губы.

– Это невозможно. Брак должен быть расторгнут.

– Ваша светлость предполагает развод? На каком основании? Дезертирство? Супружеская измена?

– Она сказала мне, что она… испытывает сердечную привязанность к кому-то другому, но что не было ничего предосудительного. Я верю, что она говорит правду. Я верю…

Герцог с еще большей убеждённостью добавил:

– В течение двух лет она отказывалась… продолжить герцогский род.

Вздохнув, мистер Динсмор (сложённый именно из такого теста, из которого лепятся в высшей степени успешные семейные стряпчие) отбросил сентиментальные соображения. Он ловко задавал вопросы и быстро понял, что ответы складываются в весьма знакомую картину.

Герцогиня просила денег для некоего лица, которого она назвать отказалась, но который желает покинуть супружескую обитель, но не из-за мужчины, которого она, как сама призналась, «любит», но чьё имя также не назвала. Мистер Творт внезапно отменил свои политические планы и, по слухам, собирался покинуть Англию и своё родовое поместье.

Установив эти факты, мистер Динсмор несколько мгновений размышлял, прежде чем высказать своё мнение.

– Безусловно, отказ выполнять то, что один учёный правовед назвал… – он кашлянул, – «наиболее очевидным долгом жены», является основанием для развода, равно как и оставление супруга. Если же имела место измена, соответчик мог быть заключён в тюрьму и привлечён к возмещению ущерба. Если стороны будут застигнуты in flagrante delicto[82]…

Лицо герцога сморщилось.

– Я предпочитаю, – брезгливо произнёс он, – избегать шумихи.

– Ваша светлость слишком молоды, чтобы помнить, как герцогиня Ньюкаслская покинула супружескую обитель – с иностранцем низшего сословия, неким мистером… Опдебеком.

Мистер Динсмор презрительно прищёлкнул языком, произнося это неблагозвучное имя.

– После шумихи и погони по всему континенту они были пойманы, хотя и использовали псевдонимы… Вот это была сенсация! И пресса, герцог, сегодня куда разнузданнее.

– Я лишь хочу, чтобы с этим было поскорее покончено, – мрачно сказал герцог, – как можно скорее и как можно тише. Я не хочу, чтобы кого-то наказывали штрафом или тюремным заключением, или, или… Я не мстителен. Я лишь хочу никогда больше её не видеть.

Он повернул к своему советнику гордое, холодное лицо, в то время как его пальцы двигались, словно скручивая какой-то крошечный предмет.

– Я должен быть в Лонглендсе на заседаниях окружного суда присяжных и хочу определиться с планом, прежде чем…

Мысленно добавив: «узнает моя мать», мистер Динсмор предложил:

– Если так, ваша светлость, давайте рассмотрим варианты.

С момента неожиданного визита Анабель мисс Джеки Марч переживала изумление, чередующееся то с ужасом, то (о да!) с чем-то вроде ликования, от поведения, столь отличавшегося от её собственного. Она чувствовала симпатию к соотечественнице, которая показала, что хотя бы одна американка пренебрегла величайшим браком в Соединённом Королевстве! («За исключением королевских – скрупулёзно поправила себя мисс Марч, – но, конечно, королевские браки нерушимы».) Она не могла поставить под угрозу круг знатных друзей, который составлял саму её жизнь, мало чем могла помочь, и ничем – открыто; однако были небольшие нюансы практического характера, о которых дорогая, такая интеллектуальная Лора, скорее всего, и не подумала. Мисс Марч слышала, как вдовствующая герцогиня поздравляла себя с тем, что нашла для своей «идеальной невестки» камеристку, преданную Семье. Она открыла причудливую коробку из папье-маше, просмотрела её содержимое, пробормотала: «Да, эти подойдут» – и достала лист писчей бумаги. На её нежном, увядающем лице появилась озабоченная морщинка, когда она начала письмо, в котором отмечала «моей дорогой Лауре», что, очевидно, у Анабель должна быть преданная ей служанка:

…Увы, женщина, готовая служить даме в таком своеобразном положении, как у А., вероятно, предоставит «рекомендацию» от актрисы или того хуже! Однако я знаю двух порядочных женщин, которые могли бы поступить на службу к А. Подробности прилагаю.

Моё имя не должно упоминаться в этом деле.

Кто-то, возможно, посчитает моё желание помочь А. кощунственным; но мой дорогой Отец, которого уважали не только его прихожане в Саут-Брейтри, но и весь Восточный Массачусетс, придерживался взглядов на положение замужних женщин, которые он сам называл «неортодоксальными, но не нехристианскими»! Ни одна из этих женщин не обладает опытом в парикмахерском деле, но это, с чем Вы согласитесь, не имеет большого значения в этих весьма экстраординарных обстоятельствах!! Я всецело полагаюсь на то, что Вы ни словом не обмолвитесь о моём участии! Верная Вам любящая подруга, Дж. М.

Когда мисс Тествэлли доставила Коризанду и Кэтрин, до изнеможения восхищённых своим опытом, пережитым в роли подружек невесты в Норфолке, обратно в Чемпионс, леди Гленлоу там не было. Она оставила записку, в которой объяснялось, что леди Брайтлингси умоляла её приехать в Оллфрайерс, так как лорд Брайтлингси был серьёзно болен. Сидаун и лорд Ричард собрались навестить отца, но ей нужны были компания и поддержка леди Гленлоу.

Мисс Тествэлли, сидя одна в гостиной, прочитала записку с живейшим интересом. Её мысли унеслись к бедной глупышке Джеки Марч, письмо от которой лежало рядом с запиской леди Гленлоу и которая не должна была узнать о смертельном недуге рассеянного пэра, увидев его имя среди некрологов в утренней газете. «Моя дорогая, – написала она, – у меня печальная новость, которую я хотела бы сообщить Вам лично, зная, как Вы будете огорчены, узнав…» Она была уверена (говорилось в постскриптуме), что А. будет благодарна за любезное предложение относительно камеристки, сделанное некой неведомой подругой. Милая Джеки обладала вздорной наивностью американской старой девы; нет – мисс Тествэлли быстро расширила своё обобщение – наивностью американки. В отличие от англичан, она всегда верила в лучшее.

– Тогда как ничто дурное под солнцем не может меня удивить… Не то чтобы, – пробормотала мисс Тествэлли, изящно