Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Бабуля осуждает молодежь! Ничего, что я еще и курю? – и достал из кармана входящий в моду айкос, который ему в офис прислали пиарщики.

А я вспомнила, как в вечер знакомства мы с ним сбежали в библиотеку-винотеку, чтобы поговорить в тишине, и немного затосковала. Но передумала: может, он прав, и на танцполе в 31 год оказаться логичнее, чем в читальном зале.

В одном из особенно модных мест на Рочдельской улице мы с Филиппом как-то встретили Лену Большую. Я удивилась несказанно. Последний раз так удивлялась, когда в белогорском автобусе кондуктор постучала меня по плечу и, всыпав мне в руку горсть мелочи, попросила: «Девушка, передайте за проезд».

– Привет, – прокричала я Лене, – а ты что, в других клубах бываешь?

Лена засмеялась, взяла с меня обещание не рассказывать клубу «22.20» о ее вероломстве, и тем вечером мы даже часок просидели с ней, ее кавалером и Филиппом за одним столиком. («Кавалером». Я и правда, наверное, немного бабушка.) А парень Ленин мне, кстати, понравился – смотрел на нее, как на Джоконду после пятичасовой очереди в Лувр, не верил своему счастью. Миша его звали, хороший мальчик, лет двадцати трех.

Мы с Филиппом не только развлекались – иногда говорили о серьезном. Он рассказал мне про родителей, например. Там все оказалось просто: они дипломаты, живут в Таиланде (в квартире на Ленинском половина мебели была из ротанга), в Москву наезжают редко, с сыном видеться особенно не стремятся.

– Я им все планы попутал. Они детей вообще не хотели, случайно получилось. Родился я и сразу отменил их долгожданную командировку в Японию. What a shame! Эту историю я слушал лет с пяти. Другим детям обычно рассказывают, какие они в младенчестве были клевые. Нет, родители меня вроде как любят, но вынужденно – потому что я их сын, а сыновей любить положено по протоколу. Звонят из Таиланда, спрашивают, как жизнь, свое мнение выражают… охотно. Когда я был маленький, мы жили сначала в Индонезии, потом в Китае. Мне было одиноко – посольским детям часто одиноко, особенно если нет братьев и сестер. Я в школах почти ни с кем не дружил и дома сидел один. Но понимал, что родителям жаловаться нельзя. Сразу как-то понимал, интуитивно… Знаешь, меня ни разу за всю жизнь не спросили, надел ли я шапку. Или покушал ли. Опять же, другие дети на это жалуются, I know. А филологи еще и слово «кушать» ненавидят…

Я тогда осталась у Филиппа ночевать, хотя не планировала.

Еще мы с ним много говорили о работе – и о его, и о моей. Я рассказывала про своих девочек из отдела, и про начальника Стаса, и про то, как мы все вместе начали готовиться к грядущему Дню сырка 2 февраля – главному празднику года, глобальному событию, которое всегда отнимало у всех сотрудников компании много времени и сил. Филипп живо интересовался подробностями и признался как-то, что сам давно мечтал заниматься ивентами и корпоративным маркетингом, а не изданием женских журналов:

– Как же достали меня все эти бабские «Амели» и «Наташи», I swear! И все эти «35 способов открыть тушь и не ткнуть ею в глаз». И заголовки «Маэстро, тушь!» Буэ. Bo-o-ring! Но за ивенты у нас отвечает дама, которая ничего не умеет, зато работает в издательском доме девяносто лет из своих ста двадцати, и поэтому неприкосновенна. Зовут Галкина. Ежегодно набирает в отдел стайку глупых девочек – галчат, они проваливают очередное мероприятие, потом галчат увольняют, а Галкина остается. Помнишь супер-праздник в этом вашем клубе на задворках цивилизации? «23.30»? Это галчата своими руками сделали – крыльями то есть. А Галкина еще и бонус наверняка получит…

В ту ночь я у Филиппа не осталась, хотя планировала. Неприятно было слушать и про клуб на задворках (в пяти минутах от модной Рочдельской), и про журнал «Амели», где вообще-то работала сестра Антонина, и про 35 способов. Помнится, Филипп гордо именовал себя главной феминисткой Москвы. Вряд ли таковая стала употреблять слово «бабский».

Он потом извинился – написал, что как раз накануне ругался с упомянутой Галкиной на большом совещании по бюджету, вот и не выдержал.

Филипп вообще часто извинялся. За то, что отменял встречу за полчаса до или через полчаса после ее предполагаемого начала. Или за то, что однажды накричал и даже замахнулся при мне на Гришу – потому что тот слишком сильно прыгал в коридоре и испачкал ему джинсы грязными лапами. Или за то, что, увидев меня после похода к моему парикмахеру, отреагировал так: «Оу. Может, найти тебе телефон нормального мастера? Все наши бьюти-девочки ходят к одному там Саше». А как-то ясным утром, когда солнце светило прямо в окно, небо синело не по-зимнему и ничто не предвещало беды, Филипп сидел, насупленно молчал, смотрел в одну точку и односложно отвечал на вопросы. Я делала тесто для оладий и спросила, где у него соль, а он закатил глаза и процедил: «Goodness, за что мне это» – и рванул в спальню. Я быстро собралась и ушла. А к вечеру поступило извинение: болела голова, сил не было терпеть.

Извинялся Филипп искренне – однако так, чтобы оставалось место для маневра. Мол, да, я виноват, но моему поведению есть простое объяснение («и ты могла бы меня понять и не доводить дело до конфликта» – впрочем, последнее я сама додумывала, напрямую он так никогда не говорил). Человек имеет право на головную боль, смену настроения и смену планов. Он не обязан хвалить мою прическу, но порекомендовать специалиста может. А про Гришу он сразу меня предупреждал – не совпадают они по темпераменту, и иногда его, Филиппа, заносит, особенно если времени в обрез и джинсы стирать некогда.

Каждый раз, получив извинение-оправдание, я думала: так, на фиг. Но потом перечитывала сообщение, находила в нем новые смыслы, прощала Филиппа и давала себе слово в следующий раз быть более снисходительной и понимающей. Обычно после этого у нас было одно-два идеальных свидания, но потом находился очередной повод для извинений.

Последний раз мы поссорились сегодня утром. Ну как поссорились – я расстроилась, но ничего не сказала. Вечером должны были идти вместе на день рождения Гоши в клуб «22.20», договорились об этом неделю назад. Я подозревала, что