Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

побудила к этому смесь различных чувств, из которых, безусловно, самым сильным был страх перед вашим неудовольствием. Затем он обратился снова, не ко мне, а к брату и через того попросил моей руки. Это было верхом доброты, любви и благородства. Когда он говорил со мной в первый раз, я полагала, что им движет необдуманный порыв. Я не верила в его любовь, хотя видела, что сам он в нее верит. Но я не могла не поверить в нее, когда он пришел к моему брату. Не знаю, поймете ли вы меня, леди Лофтон, но для девушки в моем положении это стократ более верное ручательство чувств, нежели слова, сказанные при личной встрече, быть может под влиянием минуты. И не забывайте, что я… я сама… полюбила его с первых мгновений. Моей глупостью было думать, что я могу узнать его близко и не полюбить.

– Я видела это все, – заметила леди Лофтон тоном глубокой проницательности, – и приняла меры, которые, я надеялась, предотвратят нежелательное развитие событий.

– Все это видели. Тут и слепой бы увидел, – ответила Люси, начисто отказывая ее милости в какой-либо проницательности. – Да, я полюбила его, сама того не желая, и люблю его всем сердцем. Бесполезно мне уверять себя в обратном; я завтра же пошла бы с ним к алтарю в твердом убеждении, что исполняю мой долг по отношению к нему. И теперь, когда он рассказал вам о своей любви, я верю в нее, как в свою собственную…

Тут она на мгновение умолкла.

– Но, моя дорогая мисс Робартс… – начала леди Лофтон.

Однако Люси уже вновь собралась с духом и не дала ее милости себя перебить.

– Прошу прощения, леди Лофтон, я договорю, а затем выслушаю вас. Мой брат пришел ко мне, не уговаривая меня согласиться, не выражая одобрения этому браку, но предоставил мне все решить самой и предложил, чтобы я увиделась с вашим сыном на следующее утро. Если бы мы увиделись на следующее утро, я не могла бы не принять его предложение. Подумайте сами, леди Лофтон, как бы я могла ему отказать, если мое сердце уже приняло его любовь?

– Да? – спросила леди Лофтон, не желая пока ничего говорить.

– Я отказалась с ним увидеться, отказалась из малодушия. Для меня нестерпимо было бы войти в этот дом женой вашего сына и сносить холодность его матери. Как бы ни любила я его, как бы ни ценила его великодушное предложение, я была не в силах выйти за него и терпеть ваше презрение. Поэтому я попросила передать ему, что выйду за него не прежде, чем вы того попросите.

И Люси, закончив речь в свою защиту – и в защиту собственного возлюбленного, – приготовилась выслушать историю короля Кофетуа.

Однако леди Лофтон не могла начать задуманную лекцию. Во-первых, она не была черствой эгоисткой. Если бы дело не касалось ее сына и отблесков его величия, отбрасываемых на нее саму, она бы целиком приняла сторону Люси Робартс. Леди Лофтон и сочувствовала Люси, и восхищалась ею, и даже любовалась. Она отчасти понимала теперь, за что ее сын полюбил эту девушку, и чувствовала, что, если бы не определенные сопутствующие обстоятельства, та могла бы стать достойной леди Лофтон. За время разговора Люси выросла в ее глазах и в значительной мере утратила ту общественную ничтожность, которую леди Лофтон всегда ей приписывала. Девушка, которая сумела так постоять за себя, сумеет и в будущем постоять за себя, а возможно, и за других.

Однако у леди Лофтон и мысли не было уступить. Власть устроить или расстроить брак передали в ее руки (что леди Лофтон находила весьма правильным), и ей надлежало употребить полученную власть на пользу своему сыну. Как бы она ни восхищалась Люси, она не могла пожертвовать сыном ради своего чувства. Сопутствующие обстоятельства по-прежнему, на ее взгляд, исключали такой брак. Люси была сестрой джентльмена, с которым лорду Лофтону породниться негоже. Леди Лофтон, как никто, любила священников и желала жить с ними в доброй дружбе, однако она не могла побороть чувство, будто священник ее собственного прихода (или прихода ее сына) – человек до определенной степени зависимый – если не приживальщик в доме, то что-то вроде того. Она не сказала бы так вслух, но, безусловно, думала. К тому же Люси не получила должного воспитания. В начале жизни рядом с ней не было никого, знакомого с обычаями, принятыми в… как бы это лучше назвать, чтобы не обвинить леди Лофтон в излишней светской суетности? Отсутствие у Люси этих качеств, не вполне выразимое словами, еще подчеркивалось тем, как она себя защищала. Да, она проявила красноречие, добрый нрав и рассудительность, но в ней не было должного спокойствия, должной сдержанности. В девицах леди Лофтон больше ценила vis inertiæ[10] прекрасного и величавого молчания, и ее-то бедная Люси была начисто лишена. К тому же она не имела состояния; зло невеликое, но все-таки зло. И она была безродная – зло куда большее. И хотя глаза Люси сверкали, когда она говорила о своей любви, леди Лофтон была не готова признать ее красавицей. Из-за всех этих сопутствующих обстоятельств леди Лофтон сочла, что брак надо расстроить.

Впрочем, ее собственная роль теперь заметно осложнилась, и ее милость вынуждена была просидеть в молчании минуту или две, в течение которых Люси Робартс не делала попытки заговорить.

– Я глубоко поражена, – проговорила наконец леди Лофтон, – тем величайшим благоразумием, которое вы проявили в этом деле. Позвольте сказать, мисс Робартс, что сейчас я испытываю к вам совершенно другие чувства, нежели перед отъездом из Лондона.

На это Люси довольно сухо склонила голову, принимая к сведению скорее прежнее осуждение, чем нынешнюю похвалу.

– Однако в первую очередь я должна думать о своем сыне, – продолжала леди Лофтон. – Я не стану рассуждать, как бы вела себя в случае такого брака. Но должна признать, что считала бы его крайне… крайне опрометчивым. На свете нет человека добрее лорда Лофтона, более приверженного нравственным принципам и верного своему слову; но именно ему легче всего ошибиться в поспешных видах на будущее. Если бы вы поженились, этот брак не принес бы счастья ни ему, ни вам.

За этим, очевидно, должна была последовать остальная лекция, а поскольку Люси признала свою слабость и целиком уступила решение леди Лофтон, она не видела причин выслушивать все до конца.

– Нам нет надобности об этом спорить, леди Лофтон, – сказала она. – Я назвала вам единственное условие, при котором выйду за вашего сына, так что