Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

нем любые остатки гордости, или словами напоминать о своей нужде и несправедливости своего положения. – Нет; хотел бы я быть гордым, но этот мир настолько ко мне жесток, что я про такое позабыл.

– Как долго я тебя знаю, Кроули?

– Как долго? Да уже почти всю жизнь.

– Когда-то мы были как братья.

– Да, тогда мы были равны, как братья, – и состоянием, и вкусами, и образом жизни.

– И ты отказываешь мне в удовольствии запустить руку в карман, чтобы облегчить твои тяготы и тяготы тех, кого ты любишь больше себя?

– Я не буду жить за счет милостыни, – ответил мистер Кроули резко, почти гневно.

– И это не гордость?

– Нет… да, это род гордости, но не та гордость, о которой ты говоришь. Нельзя оставаться честным, если не сохранить некоторую гордость. Вот ты сам; разве ты не стал бы лучше голодать, чем просить подаяние?

– Я бы скорее стал просить подаяние, чем видеть, как голодает моя жена, – ответил Эйрбин.

При этих словах Кроули повернулся к другу спиной и замер, по-прежнему сцепив руки и глядя в землю.

– Но в данном случае речь не идет о подаянии, – продолжал настоятель. – Я от избытка того, что Богу угодно было мне даровать, хочу помочь в беде тем, кто мне дорог.

– Она не голодает, – проговорил Кроули. Слова эти были произнесены с величайшей горечью и все же предназначались для самооправдания.

– Да, дорогой друг, знаю, что не голодает. Не сердись на меня за то, что я пытаюсь открыть тебе глаза самыми сильными выражениями.

– Эйрбин, ты смотришь на это лишь с одной стороны, а я могу смотреть лишь с другой. Давать очень приятно, не сомневаюсь, но горько принимать даваемое. Дареный хлеб застревает в горле, отравляет кровь и камнем ложится на сердце. Ты никогда такого не испытывал.

– Это именно то, в чем я тебя упрекаю. Та гордость, которой ты должен поступиться.

– Но почему от меня этого требуют? Разве трудящийся недостоин пропитания? Разве я не могу или не хочу работать? Разве я не тружусь постоянно? Так почему я должен довольствоваться крохами от трапезы богатого? Эйрбин, когда-то мы были равны, мы были друзьями, понимали друг друга и утешали в горестях. Но теперь такое невозможно.

– Если и невозможно, то лишь из-за тебя.

– Да, из-за меня, потому что в наших отношениях больно было бы только мне. Тебя не задело бы, что я сижу у тебя за столом в рваных башмаках и ветхой рубашке. Так плохо я о тебе не думаю. Ты бы угостил меня своим пиршеством, будь я одет вдесятеро хуже прислужника за твоим стулом. Но мне было бы горько знать, что другие считают меня недостойным твоего дома.

– Это и есть гордость, о которой я говорю. Ложная гордость.

– Называй как хочешь, Эйрбин, но никакие твои проповеди этого не изменят. То, что ты называешь гордостью, – последние остатки моего мужества. Несчастная, которая сейчас лежит больной, та, что пожертвовала всем ради любви ко мне, мать моих детей и помощница в моих горестях, – даже она не сумела меня переубедить, хотя и молила всем красноречием своей нужды. Даже ради нее я не протяну руку за подаянием.

Они как раз вернулись к дому, и мистер Кроули, едва ли сознавая, что делает, собрался войти.

– Будет ли миссис Кроули в силах меня увидеть, если я войду? – спросил настоятель.

– О нет, не входи, – сказал мистер Кроули. – Ты, без сомнения, можешь подхватить заразу, и миссис Эйрбин напугается.

– Я ничуть этого не боюсь, – сказал настоятель.

– Но все равно тебе лучше не входить. Комната ее в таком виде, что, боюсь, тебе туда никак нельзя, да и весь дом может быть заражен.

Доктор Эйрбин уже вошел в гостиную, но, видя, что друг и впрямь очень не хочет пускать его дальше, не стал настаивать.

– По крайней мере, для нас будет утешением знать, что с ней мисс Робартс.

– Да, эта молодая особа очень добра, чрезвычайно добра, – сказал Кроули, – но я рассчитываю, что завтра она вернется домой. Невозможно ей находиться в таком бедном доме, как мой. Здесь нет ничего, в чем она нуждается.

Настоятель подумал, что у Люси в роли сиделки не будет таких нужд, из-за которых она не могла бы задержаться, и поэтому уехал с утешительной мыслью, что бедная больная не останется на одно лишь неумелое попечение мужа.

Глава XXXVII. Мистер Соуэрби в одиночестве

В Западном Барсетшире ожидались волнующие события. Королева распустила свою верную палату общин. Гиганты обнаружили, что не могут провести через парламент ни одного закона, и решили попытать счастья с новым созывом. На страну надвигались выборы, чем все были ужасно недовольны, поскольку с прошлых не минуло и трех лет. Члены парламента, конечно, очень любят пожимать руки избирателям, однако даже они подвержены человеческим слабостям и помнят, что могут лишиться места, а мысли о предстоящих расходах смущают покой законодательских умов.

Никогда древняя семейная распря между богами и гигантами не достигала такого ожесточения, как в нынешнее время. Титаны клялись, что оппозиция, вопреки недавним уверениям, препятствует каждому их шагу, направленному на благо страны, а боги отвечали, что к этому их вынудила беотийская глупость титанов. Да, говорили боги, мы обещали гигантам помощь и поддержали бы любые мало-мальски разумные меры, но никак не билль, позволяющий правительству по своему разумению устанавливать пенсии престарелым епископам! Нет, всякому терпению есть предел! Все это произошло лишь через день или два после того, как Том Тауэрс, приятнейший из людей, шепнул на приеме у мисс Данстейбл несколько слов. И как только он что-то проведал – Том Тауэрс, что вечно порхает с цветка на цветок?

Розе сладость добавляя, ландышу – нектар,

Всем и каждому вручая бескорыстный дар.

Однако шепот перерос в слух, а слух – в данность, и политический мир забурлил. Гиганты, возмущаясь из-за билля о епископских пенсиях, грозили распустить парламент, что, естественно, вызвало праведный гнев оппозиции. Депутат за депутатом поднимался и, лучась честностью, обличал гнусное допущение, будто хоть один джентльмен в палате проголосует против совести из страха за свое место. Как было ими не залюбоваться? Обстановка накалялась, враги разили друг друга в смертельной ярости – как будто и не было заверений во взаимной поддержке!

Переходя от общего к частному, можем сказать, что нигде новые выборы не вызвали такой глубокой досады, как в Западном Барсетшире. Едва весть о роспуске парламента достигла графства, как стало известно, что герцог