Бесприютные - Барбара Кингсолвер

около ее ног собаки, какое можно было назвать «предсмертными хрипами», и старалась не смотреть на банку из-под детского питания на противоположном конце стола, в которой находилась часть праха Ника. Это выглядело как чрезмерно наглядная демонстрация этапов жизни.

Снаружи зеленела трава. Уилла могла бы даже ощущать радость, если бы так не скучала по Яно. Два вечера подряд он звонил по телефону, но из-за семейного гвалта, в гуще которого Яно находился, поговорить было практически невозможно. Уилла с тоской громко спросила его, сколько же лет прошло с тех пор, как они последний раз спали не вместе. Он напомнил ей: это было не так давно. Когда она уезжала в Бостон после смерти Хелин. Уилла с грустью вспомнила, что сама она тогда тоже не часто звонила домой. Более одиноко чувствует себя тот, кто остается держать оборону крепости. Особенно такой, как эта, с разбросанными повсюду атрибутами, оставшимися от умершего. Мощная пульсация кислородного концентратора стихла, и от непривычной тишины Уилла тревожно просыпалась по ночам. Хоспис прислал машину, чтобы забрать больничную кровать, инвалидное кресло и другое крупное оборудование, какое им предоставили на время, но остались неиспользованные шприцы, канюли и шланги, пульсоксиметр, ампулы, дробилки для таблеток и прочее. Мелкий багаж смертельной болезни большей частью был невозвратным.

Человеческие останки, как выяснила Уилла, считались опасным материалом. Оказалось, что отправлять его по почте законом не запрещено, однако сложно и неоправданно. Яно с урной полетел в Феникс на накопленные мужем Афины полетные мили. Уилла подумала, что это напоминает игру в чепуху на темы греческой мифологии. Но для Яно это были дом и семья. Как наследник рода Тавуларисов по мужской линии, он имел церемониальные обязанности.

Вечером накануне его отлета Уилла и Тиг тайком отсыпали из урны немного праха, чтобы захоронить его на вайнлендском кладбище. Обещание есть обещание. Яно, как ни странно, мог воспротивиться из суеверия, поэтому Уилла настояла на том, чтобы сохранить кражу в тайне. Урна представляла собой простой металлический контейнер в картонной коробке, который они забрали из крематория (оплата при получении). Внутри контейнера – пластмассовый мешочек. «К вопросу об излишествах упаковки, – не преминула выразить недовольство дочь. – Неужели они думают, что он попытается выбраться?» Добравшись до собственно «товара», они обе были поражены собственной брезгливостью. Разумеется, ярлыком «Опасно» Ник был снабжен задолго до того, учитывая его мокнущие раны и проблемы с обузданием гнева. Но теперь вырос невидимый барьер между живой и неживой человеческой субстанцией, который не хотелось преодолевать. То, что это – Ник, что такой необычайно крупный мужчина, когда все сказано и сделано, мог быть сведен к двум горсткам зернистого белого порошка, не поддавалось осознанию.

Им даже не было нужды касаться его руками. «Тиг – человек науки, – уговаривала себя Уилла, – она смотрит на это просто как на небольшое количество углерода и кальция». «Ну, а теперь ты», – сказала дочь, суя Уилле ложку. Уилла собралась и сделала, что требовалось: сунула ложку в мешочек и, нервничая, переложила немного порошка в банку из-под детского питания, которую вымыла и сохранила (поскольку, как заметила Тиг, заплатила за нее немалые деньги). Прозрачное облачко поднялось из мешочка, и они обе задержали дыхание, опасаясь вдохнуть его.

Решили, что захоранивать эту тайную щепотку Ника следует под покровом ночи. Избавление от человеческой субстанции – бизнес, находящийся под пристальным надзором, это они уже усвоили, и браконьерство на кладбищенской земле никак не могло прийтись по вкусу ее хозяевам. У них оставалась неделя до возвращения Яно, чтобы выработать план.

Но в настоящий момент Уилла наслаждалась ароматами апреля, лившимися через окна, открытые после мучительной зимней борьбы за то, чтобы запечатать их от настырного проникновения стихий в ее дырявое убежище. Она старалась скормить Дасти обед настолько быстро, насколько позволял объем детской ложки. Ее воспоминание о последней осени – Алдус с его тщедушным тельцем и нескончаемыми воплями – никак не вязалось с нынешним жизнерадостным мальчиком в высоком детском кресле, который не только выражением личика, но и всем своим существом откликался на заботливую привязанность Уиллы. Ротик широко распахивался навстречу каждой ложке. Он трудился над радужной коалицией кубиков Тиг из протертых овощей, в которых угадывались свекла, тыква, зеленый горошек, плюс, согласно ее инструкции, полная ложка арахисового масла. Уилле все это казалось неправильным, но педиатрическое евангелие снова повернуло вспять: теперь предписывалось направлять все силы на здоровое питание, как только ребенок научится жевать и глотать, и начинать забрасывать в него всевозможные натуральные продукты, включая аллергенные, как можно раньше и чаще. Уилле, когда она была молодой матерью, вменялось в обязанность стерилизовать все находившееся на расстоянии сотни ярдов от младенца, а также воздерживаться от твердой пищи и избегать вероятных аллергенов – желательно до избирательного возраста. Теперь же врачи говорили: вводите арахисовое масло и пускайте детей ползать по полу, пусть они глотают собачью шерсть.

Уилла выскребала остатки еды из миски, когда позвонил Яно. Отдав миску с ложкой Дасти, она не спускала с него глаз, чтобы он не сделал себе тонзиллэктомию.

– Как Дикси? – сразу спросил он.

– Прекрасно. Я тоже, спасибо.

– Прости, моро. Как ты?

– Все в порядке. Я тоже нервничаю из-за Дикси. – План состоял в том, чтобы похоронить ее под одним из двух больших деревьев. Уилла не могла решить, какое из двух предпочла бы сама собака – березу, под какой она обычно мочилась, или дуб, под которым никогда не справляла нужду. Эту и прочие проблемы придется решать, когда настанет время. Хорхе и Тиг вызвались выкопать яму. Для Уиллы это было немыслимо. И совершенно неприемлемо для сына, только что потерявшего отца.

– У нас тут все хорошо. Как твои сестры? Как прошел полет? Ты мне еще ничего не рассказывал.

Яно сделал долгий выдох, этот звук был ей хорошо знаком. Открытие выхлопного клапана на скороварке греческой семьи.

– Похоже на мыльную оперу, честно признаться.

– Они не сердятся, что мы не приехали?

– Ну, они же знают, сколько стоят билеты. Даже наоборот: ты теперь у них святая. «Янаки, твоя жена, бедная женщина» и так далее. Все чувствуют себя виноватыми, что он умер на нашем попечении и на нашу долю выпала самая тяжелая часть.

Янаки, Яночко. Уилла представила, как его миниатюрные сестры, встав на цыпочки, тянутся, чтобы приласкать брата.

– Да, нам досталось за всех. У них есть основания благодарить нас.

– Но как они это выражают! Сваливают вину друг на друга. Ты называешь это триангуляцией. Каждая отводит меня в сторону, чтобы наябедничать на других. Ну, что тут скажешь? Сестры.

– Хотела бы я, чтобы