Бесприютные - Барбара Кингсолвер

слабослышащих, – включая сверхъестественные и относящиеся к вуду, следует выбирать простейшее. Принимать во внимание только фактические данные, не привносить ничего сверх них, и все окажется ясно.

Ник покачал головой.

– Не-а… не понимаю.

– Например, мы смотрим на белую лошадь, пасущуюся в поле. Ты говоришь: Тиг, может, это голограмма, которую проецируют инопланетяне? Или зебра, которую кто-то выкрасил в белый цвет? Бритва Оккама предписывает отбросить всю эту хрень. Это – лошадь.

– Кто такой этот Оккам? Один из твоих… ухажеров-латиносов?

– Ник, ради Бога! У нее только один друг, и его зовут Хорхе. Вы вполне способны это произнести: Хор-хе.

Ник, казалось, снова впал в забытье. Но это не остановило Уиллу.

– Хорхе делает для вас такое, о чем бы я для себя никогда не попросила и собственных детей. И к вашему сведению, всю зиму он поддерживал нашу машину на ходу. А когда у вас случился удар, это Хорхе доставил вас в неотложку. – Сила, с какой Уилла сжимала ручки инвалидного кресла, была способна раскрошить старческие кости. – Вы понимаете, что впустую тратите последние силы на ненависть? Ненависть абсолютно ко всему, что продлевает вам жизнь. К Хорхе, к Джейн, даже к своему кислородному аппарату. К контролю за питанием. Никотиновому пластырю. К программе «Обамакэр».

– Ты… бешеная сука.

Уилла остановилась и подняла руки.

– Ладно, пусть так. Я – бешеная сука, и я оставляю вас здесь. Прямо посреди Восточной Персиковой улицы, будь она неладна.

Тиг уставилась на нее.

– Мам, тебе нет необходимости убивать его. – Тиг изобразила преувеличенно улыбчивую гримасу.

В это мгновение там, на улице, на тысячную долю секунды Уилла увидела окружающий мир глазами дочери: всеобщее презрение к умеренности в еде и воздержанию от алкоголя, яростное стремление ко всем видам потребления. Как много в нем Ников. И все запрограммированы на самоуничтожение.

– Ты права. Он сам об этом позаботится, правда?

Тиг зашагала дальше, тихо напевая Дасти колыбельную. Прах, прах, все рушится. Уилла снова взялась за ручки кресла и двинулась следом, прислушиваясь к их приватной песенке про папу и конец света.

14. Конец света

– Кто-то стрелял! На Лэндис-авеню.

Это был вахтер мистер Гоуби, появившийся в дверях кабинета Катлера. Первым побуждением Тэтчера было обрадоваться перерыву в работе. Потом он станет жалеть об этом многие годы.

Катлер вскочил со своего полосатого диванчика, подняв руку с раскрытой ладонью, словно сдавался. Его вассалы продолжали сидеть в молчаливом изумлении. На сходку были призваны ораторское искусство, французский язык и счетоводство, потому что они всегда соглашались с Катлером, а также Тэтчер, который не соглашался с ним никогда.

– Полицию вызвали? – спросил он. – Или врача?

Гоуби стоял с отвисшей челюстью и слезящимися глазами перед собранием учителей, рассевшихся на нарочито роскошных креслах. Тэтчер попросил об этой встрече, намереваясь обсудить вопрос о досрочном завершении весеннего семестра, поскольку многие семьи нуждались сейчас в своих сыновьях для подготовки полей к посадкам. Апрель – самый подходящий для этого месяц. Тэтчер был удручен тем, что постоянно недосчитывался кого-нибудь из учеников, даже Джованну Персичетти не отпускали в школу, так как она должна была ухаживать за сестрой, которая упала в чан с кипятившимся бельем. Подобные события реальной жизни ничего не значили для Катлера. Он непреклонно стоял на том, чтобы продержать учеников в школе до июня, а отсутствующих считать злостными прогульщиками.

– Объясните же, – подстегнул бедного Гоуби Тэтчер. – Кого-нибудь ранили?

– Говорят, что это Лэндис.

– Лэндис ранен?! О Боже! – Катлер побледнел.

Гоуби заморгал.

– Говорят, это Лэндис выстрелил в человека.

– О! – Катлер медленно опустился на диван. – Наверное, у него была веская причина.

Мисс Хирстбергер согласно кивнула, ораторское искусство и счетоводство – вслед за ней.

– Пойду посмотрю, что там случилось, – произнес Тэтчер, радуясь, что появилась причина улизнуть. Час расплаты наступил: Катлер потребовал, чтобы Тэтчер отрекся от Дарвина, иначе первого апреля он не обнаружит в своем почтовом ящике письма с новым контрактом на осенний семестр. Катлер обвинил его в упорной самоизоляции. Нынешнее совещание, вылившееся в очередной спор, только лишний раз убедило его в этом.

Выйдя на улицу, Тэтчер сообразил, что надо было расспросить Гоуби о подробностях, но услышал мужские крики прежде, чем добрался до угла Лэндис-авеню, а оттуда уже можно было и увидеть суматоху, творившуюся перед зданием, где располагались редакции газет. С удовольствием он подумал о своем друге Карруте, который только что получил кучу сенсационных заголовков, если капитан действительно кого-то убил.

Тэтчер пробился через скопление остановившихся экипажей и норовистых лошадей, утреннее пятничное движение полностью застопорилось. Онемев и лишившись внимания публики, мальчишки-газетчики замерли среди дам в мехах, с покупками, державших за руки детей. Тэтчер отступил, чтобы дать дорогу двум мальчикам, несшим большую стеклянную панель; отвлекшись от своей цели, те сворачивали в толпу. Полли будет безутешна, что пропустила это. Каррут наверняка находился где-то внутри, просто его пока не было видно, хотя Тэтчер почти безошибочно узнал наборщика Хэнка Уилбура, который однажды выпивал с ними. Бедняга Хэнк – если это был Хэнк – казался совсем потерявшим голову, мял в руках шляпу и тряс головой, стоя посреди широкого круга, образованного полицейскими. Тэтчер прежде не видел в Вайнленде такого скопища медных пуговиц и круглых шлемов. Все взгляды были направлены на несчастного Хэнка. Жертву грузили на повозку; сквозь толпу Тэтчер заметил, как несколько мужчин, наклонив носилки, задвигали их туда. Кучер щелкнул хлыстом, и лошади рванули по улице. Однако трудно было представить причину, по которой сам «инспектор манежа» мог отсутствовать на столь выдающемся цирковом представлении.

Тэтчер не увидел никого, кто нуждался бы в экстренной помощи. С равным успехом он мог прочитать о происшествии в завтрашней «Индепендент» или пойти домой и выслушать версию Роуз и Аурэлии, а она же у них уже была и, безусловно, благоприятная по отношению к преступнику, если это был Лэндис. «Наверное, у него имелась веская причина», – первое, что сказал Катлер. Глядя через улицу в поисках пути отхода, Тэтчер остановился, чтобы пропустить проезжавшую мимо модную коляску, принадлежавшую Данвидди, – одну из их нескольких модных колясок, поправила бы его Полли, – в которой сидели Леверетт в остроносых сапогах и его хмурый кругленький отец. Тэтчер коснулся шляпы, но они его не заметили, как свойственно таким людям. Кошачья лапка и Жабрей – данные им ботанические названия позабавили его, и он поделился ими с женой. Она возмутилась. Роуз всерьез верила, что он завидует деньгам и положению ее друзей, хотя на самом деле именно их подобострастие перед этими фетишами отталкивало Тэтчера. Он не испытывал угрызений совести за эту неприязнь, она была взаимной. Каждый