Бесприютные - Барбара Кингсолвер

– Нечто вроде того. Он стал полуовощем.

– Простите. – Она пожалела, что спросила. Нечто вроде того могло означать передоз, или попытку самоубийства, или какое-нибудь постыдное физическое насилие. Уилла заставила себя перевести взгляд на его татуировку: колючая проволока, опоясывающая бицепс. Терновый венец.

– Это наверняка было страшным горем для вашей семьи.

– Главным образом для мамы. Она и мои сестры делали все. А мы с Хосе Луисом находили себе занятия поинтереснее.

– Наверное, это было уже довольно давно? Вы с Хосе Луисом были еще маленькими.

– Конечно.

– Тиг говорит, что ваша мама была знакома с моей тетей, когда та жила здесь.

– Да. Приятная дама. Дрима, кажется?

Уилла кивнула. Раньше она не имела определенного представления о прежней жизни Хорхе в этих краях. Здесь он вырос, потерял брата.

– А где она теперь? Ваша мама.

– В Сан-Хуане. Вернулась туда залечивать раны после смерти моего брата.

– Надеюсь, это помогло?

– Она любит этот город и ненавидит его. Там все эти viejos[158]: тетушки, дядюшки. Мы, бывало, ездили туда каждое лето, на целых три месяца. Мамочка желала, чтобы ее дети были Boricuas[159]. Она зовет нас приехать, но знаете, как это бывает: с годами становится все труднее. Может, в этом году выберемся.

Появилась Тиг.

– Все спокойно. Все спят, – сообщила она.

– Даже папа?

– Почти. Он выглядит усталым. Что вы делали весь день?

– Просто ходили. Много, может, миль десять прошли.

– Соруллос[160]! – радостно воскликнула дочь. Она повязала Хорхе фартук, чтобы полы его рубашки не попали в огонь, а потом встала рядом, наблюдая за кипящей сковородой и слегка прислонившись к нему, как дружелюбная собака. Уилла выполняла свое задание – терла сыр, на голубой тарелке росла желтая горка.

– Так вот, Тиг, – вскоре сказала она.

– Что? – Дочь повернулась к ней лицом.

– Мы не можем себе позволить участок на кладбище. Папа поговорил со своими сестрами. И они вместе выработали другой план.

– Мы будем его кремировать, да?

– Это представляется лучшим выходом.

– Я так и предполагала.

– Тетя Афина хочет, чтобы мы отослали прах в Феникс. Они там организуют поминальную службу.

– А человеческие останки можно посылать обычной почтой?

– Ну, так далеко я еще не заглядывала, – призналась Уилла.

– Что ж, это разумно. Большая часть семьи живет там. И кое-кто из тех, кто работал с ним на заводе и знал Ника в его лучшие дни, наверное, тоже все еще там.

– Значит, ты не огорчена?

– Я огорчена тем, что вы собираетесь сказать это ему. – Тиг и Хорхе обменялись быстрыми взглядами, и Уилла поняла, что они это уже обсуждали между собой. Она обсуждала это с ним.

– Сказать – что? Что мы не можем купить ему место на кладбище? На двадцать седьмом году жизни ты решилась на маленькую ложь во спасение?

Дочь не смотрела на нее.

– Бывают такие моменты.

– Серьезно? И это именно такой момент? Ты думаешь, что, проявив честность, я окажусь злодейкой?

– Проявив честность? Такую же, как когда ты не говоришь ему, что он обязан продлением жизни Обаме? Но сейчас ты собираешься заявить ему, что он не имеет права голоса в отношении того, что с ним произойдет после смерти. Это жестоко.

Хорхе не вмешивался. Он молча сыпал кукурузную муку в кипящую воду, загустевавшую в желтое тесто. Тиг зажгла вторую горелку и разогрела растительное масло в кастрюльке с длинной ручкой. Хорхе взял у Уиллы тарелку с тертым сыром и всыпал его в тесто.

– Значит, ты голосуешь за ложь, – произнесла Уилла.

– Я голосую за то, чтобы папу был доволен. Он не узнает, что мы сделаем с ним потом. Это уж точно.

Мысль, чтобы подсластить пилюлю для Ника, заставила Уиллу почувствовать себя в одиночестве на необитаемом острове посреди моря негодования. Тиг проворно обогнула ее, чтобы достать из холодильника бананы. Уилла смотрела, как она чистит и режет их, и в тысячный раз попыталась понять механизм моральных принципов дочери.

– Ты права, – наконец сказала она. – Мы можем солгать Нику, чтобы он был доволен. Даже если он решительно настроен сделать несчастными всех нас.

– Вряд ли его цель в этом. Просто Ник считает, что он прав, а мы неправы практически во всем. А время, чтобы достучаться до нас, на исходе.

Хорхе натер маслом руки и начал между ладонями скатывать дымившееся тесто в толстые маленькие сигары. Со времен собственной работы в ресторане Уилла помнила асбестовые руки опытного шеф-повара. Если постепенно наращивать терпимость, можно обманным путем заставить свой мозг игнорировать сигналы опасности. Тиг выложила нарезанные бананы в горячее масло и выуживала их из него вилкой, как только они размягчались. Когда она закончила свою часть работы, Хорхе воспользовался той же кастрюлькой, чтобы обжарить кукурузные сигары. Уилла чувствовала себя вуайеристкой. Их эффективное ресторанное товарищество выглядело интимным, как супружество.

– Вы оба очень добры к Нику, даже когда он говорит ужасные вещи. Мне такое не под силу. Не понимаю, почему все это должно сходить ему с рук.

– Ты думаешь, это сходит ему с рук? – удивилась Тиг, не оборачиваясь. Она стояла на цыпочках, налегая руками на тарелку, чтобы давить ею размякшие кусочки бананов. Когда Тиг подняла ее, каждый кружок оказался расплющенным в маленький цветочек. Уилла была так восхищена, что забыла о Нике.

– Нет. Ты права. Он живет в аду, накуриваясь до одурения, глодая и проклиная себя. И все же. Неужели его злобность тебя не возмущает? Все эти его «твой спик»[161] и прочее? Прошу прощения, Хорхе. У меня такое ощущение, будто мне нужно извиняться за каждую минуту, проведенную вами в нашем доме.

Он пожал плечами.

– Это же не вы говорите. Вам тоже приходится это выслушивать. – Он протянул ей тарелку золотистых кукурузных трубочек. – Осторожно, они горячие.

Уилла откусила и подержала кусочек между зубами, пока он достаточно не остыл: хрустящая корочка, сладкая тающая мякоть внутри. С полным ртом она издала одобрительный звук.

– Вкусно, правда? – спросила Тиг. – Их полагается макать в чесночный майонез.

Уилла послушно вынула майонез, нашла головку чеснока, очистила и настрогала несколько зубчиков, не переставая удивляться: какие еще чудеса могут извлечь эти дети из пустого чулана? Впервые в присутствии Хорхе она подумала о Тото – первой большой любви ее дочери – и о том, тоскует ли еще по нему Тиг. Живет ли Хорхе в его тени или медленно затмевает его? Наверное, он был своего рода гением, этот Аристотель: инженер, химик, автомеханик. Может, не так уж велико расстояние от него до автомеханика, талантливого повара и безропотного помощника при смене памперсов. Сама Уилла