Бесприютные - Барбара Кингсолвер

Лэндис спрятал свои клыки, хотя Тэтчеру уже никогда было не забыть об их существовании, и теперь делал вид, будто способ атаки, избранный Катлером, весьма забавен.

– Может, вы захотите, чтобы ваш обезьяний друг сначала побрился? Этой вашей знаменитой бритвой – как там она называется? Бритва Орфея?

Тэтчер опустил голову, чтобы его противники не увидели выражавшегося в нем отвращения. Истина останется невредимой, сколько бы ее здесь ни дубасили. Каррут будет ждать его снаружи, с поздравлениями. Они проводят Мэри и Полли домой, а потом найдут способ отпраздновать. Ему только хотелось, чтобы Мэри могла потешиться вместе с ними над великим трансатлантическим переходом гризли. Как было бы здорово, если бы его подруга была мужчиной и имела право носить брюки, не попирая Божией домашней гармонии, и поднять стакан виски за Просвещение без того, чтобы Небеса обрушились ей на голову.

– Имя, которое вы пытаетесь назвать, – сказал он, – мистер Оккам.

– Да! – радостно воскликнул голый король. – Чтобы выдать за человека, вам пришлось бы одеть вашего зверя и побрить. Бритвой вашего мистера Оккама.

13. Бритва мистера Оккама

– Он заявил, что может встать посреди Пятой авеню и застрелить кого-нибудь и люди все равно проголосуют за него. Мне это снится? – спросила Уилла.

– Нет.

– Он это действительно сказал. Наверное, неделю назад.

– Очевидно, он прав.

– Яно, убийство никому с рук не сходит. Нельзя вести себя как сумасшедший, если ты баллотируешься на государственный пост. Предполагается, что подобные бредовые высказывания должны стоить человеку карьеры.

Большую часть дня, уведя мужа на прогулку по Пайн-Барренс, Уилла была избавлена от слушания новостей, но, как только они вернулись в машину, Яно включил радио. Первичные выборы в Нью-Хэмпшире освещались на всех каналах, и голоса комментаторов звучали чуть более взволнованно, чем обычно, с оттенком шока. Было похоже на Орсона Уэллса, объявляющего о вторжении инопланетян[146].

– Хватит! – попросила Уилла. Яно поискал и нашел радиостанцию джазовой музыки.

Это было пятое или шестое путешествие Уиллы на пустоши с момента получения информации, перевернувшей ее предположения относительно их дома. Яно видел, что теперь она стала одержима связкой Гринвуд – Трит и сосредоточилась на изучении письменных свидетельств и повторении маршрутов их вылазок. Вероятно, это и впрямь была одержимость. Однако Пайн-Барренс и сам по себе обладал притягательностью. До Батсто, маленькой исторической деревушки, не избалованной туристами в это время года, было менее часа езды. На дорогу туда и обратно уходило бензина всего долларов на пять или чуть больше, но ее машина обычно оказывалась единственной на стоянке, и никогда никто не требовал с нее платы. Уилла отправлялась пешком по одной из песчаных троп, ведущих в лес, где безлюдье, сумрак и речки жутковатого кроваво-красного цвета вполне соответствовали ее настроению этой зимой. Ей было стыдно за себя оттого, что она не сумела опознать ни одного растения из тех, которые Мэри описала с такой любовью, и считала, что должна поднабраться знаний, но никак не могла выбрать время для этого. Мэри и Тэтчер жили в интересное время, когда биологи постоянно открывали новые виды, а не наблюдали, как они вымирают. Уилла довольствовалась мощными соснами. Грубая кора, напоминавшая крокодильи панцири, покрывала их стволы, а иглы торчали вверх, словно украшенные султанчиками кисти на длинных искривленных руках или зверьки писателя Сьюза[147], предостерегающий хор которых должен был услышать каждый.

Уилла не надеялась, что Яно тронет их очарование, и предупредила его об этом, пояснив, что зима – не лучшее время для первого посещения пустошей. (В другое время она и сама там не бывала.) Но поскольку он еще только приспосабливался к новому семестру со свободными вторниками и в этот день ему нечем было заняться, Яно решил составить жене компанию. Прихватив с собой лишь сандвичи и воду – никаких детей! – они несколько часов бродили, наслаждаясь зимним солнцем и прокладывая маршрут по телефонному приложению, чтобы не заблудиться в хитросплетении дорожек. Было необычно тепло для начала февраля, но Уилле казалось, будто ее кости застыли в вечной мерзлоте, и она надела на себя несколько слоев одежды ради удовольствия пропотеть под ними.

Теперь, в автомобиле, она выпутывалась из ветровок и свитеров с начесом. По счастливой случайности радио транслировало малоизвестный фортепианный концерт Кита Джарретта, который им с Яно нравился, когда они были молодоженами. Особенно в постели. Яно положил руку ей между бедер. Уилла закрыла глаза.

– Ух ты, помнишь? При первых четырех нотах у нас порой начиналось слюноотделение, как у собак Павлова.

– Ты говоришь о каких-то сексуальных маньяках? Разве им не нужно было ходить на работу или еще чем-нибудь заниматься?

Она задумалась о той паре, какой они были и связь с которой утратили за годы переездов.

– Бывали ли мы еще когда-нибудь так же счастливы с тех пор?

– Мы готовили тогда пасту и чечевицу на электроплитке, а тарелки приходилось мыть в душе.

– И? – Пасту и чечевицу они ели и теперь.

– А всю нашу мебель составляла рухлядь, которую мы подбирали на тротуарах после того, как старшекурсники выезжали из общежития. Неприкаяннейшие из неприкаянных.

– И?

– У нас тогда не было детей.

– Да.

Объективно Уилла знала, что никогда не сожалела о появлении Тиг и Зика. Не существовало никаких рациональных параметров для сравнения юношеской свободы с потрясениями семейной жизни, делающими сердце более вместимым.

– Честно? Я думаю, мы были счастливы, когда не имели ни гроша за душой и жили в квартире величиной с обувную коробку, зная, что это временно. Нам нечего было терять, и все у нас было впереди.

– Мы были счастливы, потому что девяносто процентов времени проводили в этой квартире нагими.

Это было бесспорно. Роскошной такую жизнь никак не назовешь – Уилла вспомнила, как ходила голой посреди кишевших вокруг тараканов, – но тогда они разделяли бившую ключом общую радость, которая задохнулась под грузом вечных заявок на постоянную преподавательскую должность и кредитов. История не нова. Вероятно, Яно еще доступны подобного рода радости, но она отказалась от них как от своей части супружеской сделки. Слушая фортепианные фразы, чувственные, словно дыхание, Уилла пыталась вызвать особые воспоминания о той переделанной из гаража квартире, какую они снимали за две сотни в месяц. Но вместо этого память блуждала вокруг того альбома и дальше – к ящикам, которые нужно было убрать с верхнего этажа, пока они не размокли, как школьные ежегодники Зика.

Целый день Яно был молчалив,