Бесприютные - Барбара Кингсолвер

«Уикли» на расстоянии вытянутой руки, чтобы сфокусировать зрение, – состоятельным и успешным людям приходится терпеть злобную зависть менее трудолюбивых людей, чьи ложные обвинения преследуют этих идеальных мужей нашего общества даже дома. Так больше продолжаться не должно».

– Вы цитируете газету убийцы. Вы это понимаете?

– Тэтчер! – вскричала Аурэлия, роняя газету на колени. – Капитан Лэндис не убийца!

– Уверен, вы молитесь за выздоровление Каррута. Не из добрых чувств к человеку, в которого хладнокровно стреляли, а чтобы избавить Лэндиса от клейма преступника.

– Ты ведешь себя так, будто знаешь этого Каррута, – проворчала Роуз.

– И что, если знаю?

– Нет, не знаешь. Иначе ты бы так не расстраивался. Сядь, пожалуйста, ты вышагиваешь, как арабский конь.

– Я не желаю, чтобы ты со мной обращалась как со своей проклятой рябой лошадью, – заявил он.

– Ну, во всяком случае, ты должен что-нибудь съесть, – сказала она, успокаиваясь, но не испугавшись, а потом добавила: – И Марвел – не моя лошадь, хотя спасибо, конечно.

Такой Тэтчер узнал Роуз только в последнее время. По мере того как распалялись конные страсти, жажда иметь ребенка убывала, похоже, вместе со всеми прочими потребностями в Тэтчере. Он стоял около окна, глядя на улицу через свинцовые переплеты. Мэри вышла из дома в длинном пальто и толстом шарфе кирпичного цвета. Во время своих частых визитов он видел, как Сельма всю зиму вязала эту жуткую вещь в свободные минуты. Теплый шарф для хозяйки, предположительно акт преданности, он был призван смягчить новость о том, что Сельма скоро уйдет от Мэри к Уиллису Честеру. Круговорот идиотизма и предательства, который человеческие существа называют любовью, постепенно освобождал Тэтчера из своего плена.

– Съешь кусочек седла барашка, миссис Бриндл весьма недурно приготовила его в мятном студне.

Он повернулся и посмотрел на жену: она жестом указывала на тяжелое блюдо, балансировавшее на этажерке так, словно там ему и было место. Благослови Господь миссис Бриндл, по-прежнему трудившуюся в своей цокольной кухне – единственном еще не поврежденном убежище в этом полуразвалившемся доме. Грейси ушла от них после многомесячных жалоб на холод, сырость и повсюду отваливавшуюся штукатурку. Но миссис Бриндл ничто не могло выбить из колеи. С выражением безрассудной решимости на лице она продолжала готовить полные обеды день за днем, исправно доставляя их наверх и подавая среди руин. Это единственное, что она умела делать, как Аурэлия умела лишь обожать своего капитана, а Роуз – разочаровываться в муже. Каждый офицер и матрос нес свою верную службу на тонущем корабле.

– «Наша журналистика слишком субъективна, – продолжила читать Аурэлия, – и с каждым годом положение ухудшается. Если одного общественного мнения недостаточно, чтобы переломить эту тенденцию, пресса должна искать защиты от собственных порочных элементов через посредство более строгих законов о клевете».

– Аурэлия, каждую неделю вы читаете в этой самой газете раздел «Злоба дня». Всякий сгоревший сарай, всякий пьяный голый бродяга в переулке, всякий упавший в колодец ребенок – разве это недостаточно субъективно?

Брови Аурэлии подскочили к краю кружевного чепца. Она вернулась к чтению. Полли ела молча, с несвойственной ей подавленностью. Сцилла и Харибда лежали около ее ног, провожая глазами каждый кусочек от тарелки до ее рта. Собаки явно чувствовали себя неуютно из-за нарушения человеческого распорядка действий и были взволнованы близостью еды.

– Леверетт говорит, что этот человек – злодей, – тихо произнесла Роуз, обращаясь к Тэтчеру так, словно у нее есть сведения еще более мрачные. – Мистер Лэндис заключает деловые соглашения за границей, и ему требуется больше рабочих рук из Европы. Думаю, много – для новых заводов и сельскохозяйственных объединений. Но теперь он не сумеет их привлечь.

– Понимаю. Крестьяне устали от его ложных обещаний.

– Из-за этого подлого Каррута! Негативные и оппозиционные репортажи, которые он печатает, отпугивают их.

Как обрадовался бы его друг, услышав, что газета доходит до читателя, даже через океан. Вот уж поистине крушение стен иерихонских. Тэтчер не хотел допускать даже мысли, что этот крупный сильный человек умрет. Только не сейчас, когда солнце набирает силу и последние мартовские дни раскрывают почки на деревьях. Из слухов, ходивших по Вайнленду в ту неделю, Тэтчер выделил два, которым можно было верить: Лэндис находится в Бриджстоунской тюрьме, а Каррут пока жив.

Отыскать дом было нелегко. Тэтчер нашел коллегу Каррута в редакции «Индепендент», точнее, увидел его через стеклянную панель запертой двери, но парень не впустил его. Это был не Хэнк Уилбур, кто-то помоложе, он стоял, склонившись над верстальным столом, и укладывал литерные колодки, дугой выгнув свой юношеский позвоночник. Сколько ни стучал Тэтчер в дверь, ни кричал через стекло, заверяя, что он друг, доказать этого он не мог. Парень на секунду выпрямился, испуганно покачал головой и вернулся к срочному делу – вероятно, набору некролога о своем работодателе. Несколько минут спустя наборщик подошел к двери и печально опустил жалюзи, оставив Тэтчера с ощущением униженности. И бесполезности в качестве друга. Как он мог быть настолько нелюбопытным по отношению к семье и дому Каррута? Впрочем, наверное, дело было в привычке Каррута избегать подобных разговоров из предосторожности, в избытке проявленной теперь и этим молодым человеком. У Каррута имелись враги, несомненно. Однако Тэтчер не представлял, насколько они были наглыми и опасными.

Он двинулся наугад, руководствуясь чутьем. Терраска маленького дома в итальянском квартале, где они с другом несколько раз топили свои горести в вине, сейчас была полна людей, пребывавших в настроении преждевременных поминок. Даже в этот час позднего утра мужчины, пришедшие с ночной смены, толпились на ней, чтобы смягчить друг для друга горестный удар и выразить сочувствие. Они говорили о своем друге так, словно он являлся мэром альтернативного Вайнленда, находившегося тут, за углом, где невидимые трудяги имели более плотные тела, решительные голоса и зарплаты посолиднее. Они направили Тэтчера прямо по переулку к коттеджу с колючим кустом еще оголенной розы, протянувшей ветки сквозь забор, и рыжеволосым ребенком, бившим в жестяной барабанчик на переднем крыльце.

– Мистер Ури Каррут – твой отец?

Мальчик поднял на Тэтчера глубоко посаженные глаза, которые он сразу узнал. Эффект был ошеломляющим: огромные усталые глаза на лице ребенка не старше шести лет.

– Я тут, чтобы спрашивать: кто идет?

– Понимаю. Ты дозорный. Можешь пойти сказать своей маме, что я – друг ее мужа, Тэтчер. Или мистер Гринвуд. Школьный учитель.

Мальчик замялся, вероятно обескураженный слишком большим выбором. Рука, державшая барабанную палочку, вяло опустилась.

– Полагаю, ты не собираешься бить в барабан внутри дома? Чтобы у твоего папы не разболелась голова?

Широко раскрытые глаза изучали Тэтчера.

– Папа ушел. Он здесь, но не знает этого. – Мальчик исчез,