Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

Наверное, было около семи вечера, поскольку вечерняя заря сменилась сумерками, когда мы услышали с дальнего холма зов, полный для нас глубокого смысла, – долгий протяжный волчий вой. Рашпер зарычал и стал рыть землю задними лапами.

Ринкон вдруг выскочил из конуры. Его шатало, и он тащил что-то в зубах. Я поспешил наружу и увидел удивительную сцену. Рашпер, весь напрягшись, шагал в сторону холма, откуда слышался зов, и вид у него был грозный. Ринкон следовал за ним на слабых, подгибающихся ногах и нес в зубах кость, которую дали ему на ужин. Снова послышался нежный волчий зов. В груди у Рашпера зарокотало, он зашагал быстрее. Но бедный больной Ринкон собрал все силы и, спотыкаясь, обогнал большого пса, а потом, бросив кость, снова развернулся к нему с таким грозным и задиристым видом, какой только мог состроить. Ноги его не держали, но дух был неколебим. Шерсть на загривке встала дыбом, а блестящие зубы так и щелкали – клац, клац, клац.

Рашпер мог бы повалить его в одно мгновение, но все мои симпатии были на стороне отважного больного пса. Я бросился к ним с арапником, раз-другой огрел Рашпера по голове и завопил: «А ну бросайте это дело!» Он повернулся и забился обратно в конуру. Для надежности я пристегнул ему цепь к ошейнику и сказал:

– Сиди тут!

Тем временем бедный больной Ринкон подобрал свою кость и, еле переставляя лапы, побрел прочь и скрылся в зарослях полыни вдалеке.

Первым моим порывом было последовать за ним и узнать разгадку тайны. Но почему-то эта мысль показалась мне недостойной. В жизни, даже собачьей, есть некоторые вещи, к которым мы должны относиться деликатно, и негоже нам совать нос не в свое дело. Поэтому я отпустил его, но поставил в его конуру пищу и воду к его возвращению и проследил, чтобы Рашпер был привязан как следует.

5

В котором часу вернулся Ринкон, неизвестно, но наутро, когда я вышел из дома, он был в своей конуре.

Весь день мы делали что могли для нашего доблестного больного, и он поправлялся на глазах. К ночи он заметно окреп. Но никакого сигнала не послышалось. Ринкон тихонько лежал у себя в конуре.

День-другой я держал Рашпера на цепи. Потом, на третий вечер, донесся зов дикого приятеля Ринкона, и он умчался с ужином, который ему лучше было бы оставить себе.

Всем нам теперь стало интересно, как же могла возникнуть эта очевидная дружба между псом и диким волком. Старые работники на ранчо, обсуждая это, припомнили один-два похожих случая. И у них зародилось и окрепло страстное желание посмотреть на приятеля нашего Ринкона.

В итоге решили устроить ночной дозор. Но беспроводной телеграф диких зверей, должно быть, доложил об этом, поскольку никто не показался на глаза нашим дозорным. И даже Рашпер, как и Ринкон, ничем не мог помочь нам в розысках.

6

Наступила весна во всей славе своей, а с ней к Ринкону вернулись силы. Теперь почти каждый вечер он уносил куда-то свою порцию – иногда в ответ на нежный зов издалека, а иногда без всякого сигнала, по крайней мере мы ничего не слышали.

Мы научились уважать союз, в который, по-видимому, вступил этот пес. Больше не пытались выслеживать его. Раз или два Рашпер, расхрабрившись от нашего присутствия, пытался принять участие в происходящем и даже отправиться на зов. В результате Ринкон становился воплощением ярости, а Рашпер уходил обратно в сарай, понимая, что люди на стороне маленького пса, по крайней мере морально.

В то лето мы слышали зов много раз. Затем, долгими июньскими днями, мы наблюдали, как наш пес со своим ужином в зубах бежит не на холм, а в каменистый каньон – тот самый, куда уходил когда-то его след, по которому мы прошли.

Да, именно в июне, в самый долгий день в году, мы наконец получили ответы на свои вопросы, над которыми тщетно ломали голову зимой. Ринкон унес свою порцию ужина – говяжью берцовую кость. Исчез в кустах, за которыми скрывался вход в каньон. И мы решили, что он вернется, как обычно, через час-другой.

Так и было. Он вернулся, но не как обычно.

Один из ковбоев забрался на мельницу, чтобы смазать механизм. И вдруг закричал:

– Да чтоб мне пусто было! Смотрите, кто идет!

Я поспешил к нему и посмотрел, куда он показывает.

– Целая стая волков! – воскликнул он.

Все вокруг бросились за лошадьми и оружием. Я схватил свой бинокль и полез на крышу ранчо.

И верно! К нам приближалась стая волков. Точно не койоты, слишком много в их окрасе было серого и белого. А один из них был заметно крупнее остальных.

Все мы были взволнованы, но держались так, чтобы нас не было видно, и взяли ружья на изготовку. Человек на мельнице вполголоса докладывал о перемещениях стаи, поскольку он видел ее, а мы – нет.

Вожаком был волк-великан, а стая держалась сразу позади. Сколько было волков, мы не могли разобрать. Они выскочили из кустов на открытое место, и теперь мы видели, что за крупным вожаком следуют всего трое.

– Не стреляйте, пока я не скажу! – приказал я. И все мы присели и попрятались кто где с оружием на взводе.

Они подбежали медленной рысью – и, когда приблизились на расстояние выстрела, меня – и всех нас – осенило, что вожак-великан – это не кто иной, как наш доблестный Ринкон. Он только выглядел гигантом по сравнению с остальными, поскольку теперь мы видели, что это всего-навсего щенки-подростки. Щенки? Да, белые пятнышки над глазами, белоснежные грудки и пушистые хвосты говорили именно об этом, но это были детеныши волка, дикие волчата. А когда они подошли поближе, стало видно, что у них уши и носы цвета опавшей листвы, черные полосы вдоль передних лап и дружелюбная манера держаться – и все это свидетельствовало, что перед нами, несомненно, дети Ринкона.

Оружие мы побросали на землю. И дружно встали, охваченные радостным изумлением.

– Ринкон, Ринкон, Ринкон! Иди сюда, старина, иди, хороший пес!

Щенки испугались. Припали к земле и задрожали. Ринкон подошел к ним, чтобы прикрыть и защитить. Ласковыми уговорами и щедрыми гостинцами мы убедили Ринкона отвести их в его конуру