Понедельник в матча-кафе - Митико Аояма

Выпив одним глотком суп, я уже собиралась ответить тете, как в разговор вмешалась бабушка:

— Разве этот твой камисибай сейчас популярен?

Раньше, когда мы с тетей Юкино смотрели и обсуждали видео в интернете, бабушка говорила, что «мы просто гоняемся за трендами и ведем себя легкомысленно». Ей просто хочется найти к чему придраться. Поэтому я не смогла заставить себя рассказать о достоинствах камисибай.

Я молча жевала перец. Бабушка шумно жевала сибадзукэ[15].

Закончив обедать, мы с тетей разговаривали на кухне, моя посуду и протирая стол. Убрав за собой, мы вернулись в гостиную.

Бабушка сидела в кресле-качалке с прикрытыми глазами, приложив ладонь ко лбу.

Я с самого начала заметила, но сейчас убедилась, что у нее нездоровый цвет лица. Ей плохо? Чувствуя, как колотится сердце, я спросила:

— Бабушка, выпьешь чаю?

Приоткрыв глаза, она ответила да. И, когда я уже собралась идти на кухню, внезапно окликнула меня:

— Чей камисибай ты показываешь?

Я обернулась. Сердце словно подпрыгнуло. Бабушке интересно!

— Миядзавы Кэндзи, — не без гордости ответила я.

Бабушка изумленно воскликнула и продолжила:

— Ты понимаешь Миядзаву Кэндзи?! Его ведь так сложно читать. Тем более рассказывать об этом другим людям. Это такое большое дело!

«Дзынь!» — внутри меня словно разверзлась темная пропасть. Не замечая, как я падаю в нее, бабушка вдруг разговорилась:

— Я очень удивилась, узнав, что ты начала заниматься камисибай в университете. В детстве ты была такой плаксой, Мицу, такой неуклюжей, постоянно падала, и я думала, все ли с тобой в порядке. Поэтому я поверить не могла, что ты выступаешь перед людьми.

Она рассмеялась. Как всегда… Надо просто слушать и молчать.

Но я не могла. Из-за гнева ли, из-за обиды или из-за чего-либо еще я не могла остановить эту клокочущую ярость.

— Почему?.. — смогла я выдавить из себя, обращаясь к бабушке, которая вдруг посерьезнела. — Почему ты все время придираешься к тому, что я делаю?!

Бабушка нахмурилась:

— Я лишь учу тебя, как не упасть в лужу.

— Что бы я ни делала, ты никогда не признаешь этого! И так с самого детства! И когда я научилась кувыркаться назад, и когда выбирала книгу, и даже когда меня взяли в школу, поступить в которую было очень сложно… И так можно перечислять долго — ты постоянно придираешься!

— Ты до сих пор помнишь про кувырки?

— Помню! И всегда буду помнить! Ты не понимаешь, как твое безразличие может ранить!

Бабушка молчала. Я тоже смолкла.

Не выдержав, я выбежала из гостиной и прошмыгнула мимо тети Юкино, застывшей с тремя чашками чая на подносе.

Некоторое время я просто лежала на кровати у себя в комнате.

По щеке скатилась слеза. Высказав все бабушке, я почувствовала раскаяние.

Сколько ей лет? Кажется, восемьдесят два. Мне не хотелось говорить подобного и создавать гнетущую атмосферу. Ведь я даже не знаю, когда мы увидимся снова.

Я осознавала, что не могу больше терпеть. Больше всего я хотела наконец получить одобрение бабушки.

Я встала с кровати и взяла сумку с набором для камисибай.

Деревянная рамка, которую я привезла из Токио. Я так долго искала и наконец нашла ту, что мне понравилась. Она была тяжеловатой, но перемещать картинки не составляло труда, и, ко всему прочему, выглядела она максимально традиционно. Эта рамка стала той самой волшебной сценой, погружающей зрителей в мир камисибай.

С собой я привезла и произведения Миядзавы Кэндзи.

«Ты понимаешь Миядзаву Кэндзи?!» Игла, которую бабушка вонзила в меня, плотно засела в сердце. Она задела самое уязвимое место.

То, что сложно разглядеть в его произведениях, я понимала. Поэтому несколько раз перечитывала множество его сочинений. Я понимаю их по-своему и люблю. С самого детства.

Мне тогда было девять. Занятые на работе и возвращавшиеся домой глубокой ночью родители. В тот день они уехали в командировку. Вечером пришел тайфун, и ночью на улице очень громко завывал ветер.

Все ли хорошо у мамы с папой? Не унесет ли наш дом ветром? Мне было некомфортно в темноте, но даже включив лампу я не могла уснуть.

Заметив, что из-за закрытой двери пробивается свет, бабушка зашла ко мне.

— Не можешь уснуть? — спросила она.

Я кивнула из-под одеяла, на что она пробубнила: «Вот трусиха» — и ушла, но вскоре вернулась.

— Давай книжку почитаю.

Я удивилась. Оказывается, бабушка ходила за книгой. Она улеглась рядом, нацепила очки и открыла книгу.

И начала читать.

Это была «Звезда козодоя» Миядзавы Кэндзи. Бабушка впервые читала мне, к тому же у нее здорово получалось, поэтому я с большим интересом слушала. Но тогда козодой казался мне несчастным персонажем. Его считали безобразным, ему жалко было есть насекомых, он не делал ничего плохого, был добрым, но постоянно сталкивался со сложностями. Когда он в итоге стал звездой, мне было так страшно и грустно, что я расплакалась. Я думала, почему же бабушка выбрала именно эту историю в ночь, когда мне и так было неспокойно.

Когда я расплакалась, бабушка отругала меня:

— Не плачь! Козодой стал красивее любой другой птицы! Понимаешь почему? Потому что он всеми силами стремился в небо!

В книге не было картинок. Это был рассказ из собрания сочинений Миядзавы Кэндзи. Бабушка наверняка перечитывала его несколько раз. Страницы были совсем потрепанные.

— Его больше никто не может ранить, и он тоже никому не причинит вреда. И он светит для всех. Теперь у козодоя все хорошо, — сказала бабушка, глядя в книгу.

Вслух она больше не читала, но, оставшись лежать рядом, продолжила чтение про себя. Я не хотела отвлекать ее разговорами и неожиданно уснула, а когда проснулась рано утром, то удивилась, увидев, что бабушка спала рядом.

«Теперь у козодоя все хорошо». Я до сих пор вспоминаю эти ее слова.

Спустя два часа затворничества мне захотелось пить, и я пошла на кухню. Бабушки в гостиной не было. Тетя Юкино уже готовила ужин. Я подошла к ней:

— Простите, давайте я помогу.

— Не надо, не надо. Я уже закончила. Будешь мушмулу?

Она рассказала, что фрукты прислали из ее родной Тибы. Не успела я ответить, как она достала их из холодильника, откинула на дуршлаг и тщательно промыла. Я снова заглянула в гостиную и спросила:

— А бабушка?

— Задремала в комнате.

Так и знала, что ей нездоровится. Наверняка ей стало хуже после моих слов.

А если… Если