Понедельник в матча-кафе - Митико Аояма

— Может, голышом ходили гораздо раньше? Кто там был до этого…

— Хм, вроде австралопитеки.

Ступая по пупырчатому резиновому коврику, мы зашли в большую купальню. Там было просторно и светло, и по помещению разносилось множество звуков. Шум воды, стук ведер, разговоры женщин.

Ополоснувшись в душе, мы залезли в самую горячую ванну. Очутившись в облаке пара, я невольно закрыла глаза. Как хорошо.

Ох, я и не знала, что так замерзла.

Я с удовольствием потянулась и заметила, что стала говорить более расслабленно.

— …Мне тут предлагали сделать запись в студии и выпустить диск с песнями, но это не то, чего я хочу. Я просто хочу петь. Хочу, чтобы мои песни слушали люди, которым они действительно нравятся.

— Да, понимаю. Я тоже не хочу быть актрисой. Просто хочу исполнять камисибай.

— Когда я пою, внутри все порхает. Ощущение, что я и слушатель обмениваемся чем-то важным. И словно становимся одним целым.

— Понимаю. Я чувствую абсолютно то же самое, когда выступаю с камисибай.

Я согласно кивнула и окунулась почти с головой.

Мицу забавлялась, переливая воду из ладони в ладонь, а затем указала вглубь купальни:

— Там, кажется, ванна, в которой можно полежать. Гляди, и мансардные окна открыты. Пойдем туда.

И правда, часть потолка формой походила на облако. Мы вошли вдвоем в помещение и, посмотрев наверх, увидели голубое небо.

— Сегодня открыто. Наверное, дождя не будет. А было бы здорово подставить обнаженное тело каплям, — немного взволнованно сказала Мицу.

Ванна оказалась неглубокой: если погрузиться в воду и чуть согнуть ноги в коленях, то они будут видны. Лежа в теплой молочно-белой воде, я ненароком посмотрела на ноги Мицу, лежавшей рядом. Кожа белая-белая. Ногти накрашены бордовым.

Мицу всегда носила базовые однотонные вещи. Черные или серые. Но почему-то этот бордовый не вызывал чувства, что что-то не так. Вполне в духе Мицу.

Наверное, лак смотрится ярче, потому что его никто не видит?

— О, тучи сгустились. Может, и дождь пойдет.

Мицу благоговейно сложила ладони в молитве, чтобы призвать дождь. Проем в потолке напоминал тыкву из-за изогнутых линий, и казалось, что ты смотришь на необычный экран с изображением неба. Серые облака выглядели довольно тяжелыми.

В груди все еще что-то покалывало. Размышляя о том, что такое же небо простирается и над Канадой, я вдруг вспомнила о Юскэ.

Не хочу. Не хочу, но не могу не думать. Я сдержу эти слезы.

Неделю назад Юскэ вернулся в Японию, и я сказала ему, что хочу расстаться. Он, словно не понимая, о чем я, сделал такое мрачное лицо, какого я раньше никогда у него не видела. Он несколько раз спросил почему. Я собиралась рассказать ему о своих чувствах, но почему-то не смогла, поэтому продолжала просить прощения.

Думаю, для него это стало громом среди ясного неба. Я никогда не перечила ему. Потому что не хотела, чтобы он ненавидел меня, не хотела потерять его. Его переезд, наша свадьба и моя нынешняя жизнь. Я согласилась на все эти пункты сценария Юскэ. Я укрылась в ракушке.

Думаю, ударом, от которого в моей оболочке образовалась трещина, ставшая точкой невозврата, был ответ Юскэ на мой вопрос, когда я еще смогу пожить в Токио:

— Лучше учи английский вместо этой ерунды. Песенками ты себя не прокормишь.

А для меня это не ерунда. Не просто «песенки».

Этот момент стал решающим. Довольно, мы больше не можем быть вместе.

У меня было то, что я с любовью растила и оберегала. Было то, чего я с нетерпением ждала. Скромные уютные концерты; зрители, слушающие меня с улыбкой; гитара, что со мной еще со времен университета. То же можно сказать о работе. Я очень люблю по-матерински заботливых врачей, желаю, чтобы дети, поступающие в больницу, поскорее выздоровели, и я счастлива наблюдать за тем, как они растут.

И Юскэ я любила тоже. Нет, не так. Я и сейчас очень его люблю.

Амбициозный и трудолюбивый, он притянул меня, словно магнит. А еще мне нравилось, что он всеми силами старался скрыть, что боится грозы.

Но мы разные. В том, что хотим получить и сохранить. Что надеваем, что хотим показать — и, по-видимому, в том, что хотим скрыть.

Наверное, человечество уже не сможет жить без одежды и обуви. Какими мы станем, если будем столетиями покрывать кожу, закрывать сердце, украшать себя и постоянно лгать? Все настолько сложно, что я запуталась.

Хорошо было бы быть австралопитеками. Ходить голыми, не следуя правилам; питаться растениями, если проголодались; обниматься, если влюбились, и крепко спать до утра. Не ранить друг друга словами.

Недостаточно просто сказать, что мы любим друг друга.

— Все хорошо, — внезапно произнесла Мицу. Продолжая витать в облаках, я удивленно взглянула на нее.

— Все хорошо, потому что я смогла позаботиться о том, что считаю важным. Сати, делай то, что считаешь нужным. Всегда.

Внутри все всколыхнулось. Совсем как в те моменты, когда я пою.

Пока я закрывалась, перестала понимать саму себя. Я просто хотела, чтобы кто-то сказал мне: «Все хорошо».

И в этом нет ничего постыдного.

В следующий миг в ванну упало несколько капель. Дождь.

— Пошел! — восторженно воскликнула Мицу и раскрыла ладони.

С неба, затянутого тучами, сорвалось множество капель. Если посмотреть внимательно, своей овальной формой они напоминали монеты. Я завороженно наблюдала за каплями, похожими на щедро разбросанные леденцы.

Показалось сияющее солнце. Грибной дождь. Падающие из проема в потолке сверкающие капли ударялись о тело.

«Нельзя плакать», — думала я.

Я нарушила обещание. Я ранила Юскэ. Я выбрала ту жизнь, которая мне нравится. И все же.

Сейчас я должна простить себе свои слезы. И поплакать. Идет дождь, выступил пот, течет вода. Можно вдоволь наплакаться.

После ванны я вытерлась, надела любимое нижнее белье, оделась и обулась. Теперь я могу гордо идти вперед.

Этот дождь обязательно закончится.

5. Стук колотушки. Май / Токио

«В Киото так много хороших университетов, а она зачем-то едет в Токио», — приговаривала бабушка. И вместо того, чтобы ответить ей: «Потому что хочу жить отдельно от тебя», я придерживалась пацифизма. Спорить с человеком, который тебя не понимает, бессмысленно. Я уверена в своей правоте, но понятия не имею, как в таком споре выиграть.

Сколько я себя помню, родители управляли лавкой традиционных японских сладостей «Хасиноя», которая начала свою историю триста лет назад. По словам бабушки, в отличие от других ресторанов и гостиниц в Киото, здесь не принято было иметь «хозяйку». Когда мой дедушка стал