Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова

мелькают в памяти какие-то насильственные школьные экскурсии, когда что-то пестрое по стенам было понавешано, да разве Джоконду на картинке узнаю; в женатую бытность раз в полгода модный спектакль, вроде трудовой повинности, отбывал – только как шея, к воротничку непривычная, чесалась, помню… Да Вика в медицине, лучше, чем я во всем этом, разбиралась, – а ведь не замолкали же! В детстве одно и то же любили, те же книжки читали, в юности одним мучались, в молодости одинаково обожглись, в зрелости пришли к схожим выводам… Словарь у нас похожий – это когда один за другого договаривает, отцы у обоих почти одновременно умерли, а матери живы… Глубокой ночью до подъезда ее доводил и обе руки целовал по очереди: здоровую по-гусарски, больную, что из-под гипса выглядывала, – с братской бережностью… А чтоб на кофе какой-нибудь напрашиваться… да я бы при одной мысли от стыда сгорел! Закроется за ней дверь – и я лечу в машине через весь город, торопя рассвет, – потому что новый день опять принесет встречу… И такие кульбиты на половине шестого десяточка.

Я пишу сейчас тебе, а не ей, потому что заветный адрес с тех пор для меня таков: указанный ею правый, один из многих, если ехать от центра, поворот с Московского на тихую улицу; там уже метров через двести – левый, в зеленый дворик с детской площадкой – в центре еще синий коник стоит мозаичный! – и несколько разновеликих новостроек, вроде карикатуры на Стоунхендж. В крайней правой – вторая парадная, и на семнадцатый этаж лифтом… Но туда подняться не пришлось, и я даже номер квартиры не знаю. Да что там номер – я и фамилию не спросил!

О том месяце досказать осталось немногое. Тут я уж скупо, потому что ведь сокровенное. Время пришло, конечно, – взрослые же люди, не век под ручку ходить. Привез ее к себе, потому что в берлоге своей любой самец себя уверенней чувствует, а в чужой – там еще обнюхаться надо. Гипс размочили и срезали, руку ее несчастную высвободили, и я сразу без всякого рентгена понял, что все срослось, как в учебнике, – благо четыре недели кальций в нее во всех видах запихивал… Если ты видел человеческую конечность непосредственно после гипса, то помнишь, конечно, что из-за временной атрофии мышц она выглядит тощенькой, как у дистрофика, и жалкой до невозможности… Я ее двумя пальцами обхватил – и они сошлись. Кто бы мог подумать, что так сексуальна окажется травмированная женская лапка…

А под утро вступила в дело наша подлая мужская физиология: брюки на мужике или ряса – а знакомо это любому не понаслышке. Когда, наконец, добиваешься желанной женщины, то после всяких гормональных восторгов и соловьиных трелей почти неизменно приходит легкая пресыщенная разочарованность. И все те сомнения, что за ненадобностью были до поры отложены, вдруг дружно обступают тебя, как вражья сила одинокого витязя… Я лежал на спине, закинув руки за голову, и было мне страшно: что я тут наворотил? Какие такие крутые виражи в моем возрасте? Я, возможно, и влюблен в эту женщину, но с чего я взял, что с ней надо связать жизнь? Она ведь не одна в мире, у нее какие-то родственники, друзья – как я во все это буду вписываться? А она – в мое? Не станет ли для меня через пару месяцев попросту неприемлемым этот ее неуютный художественный мир, в котором она своя, а я чужой, хоть голову разбей? Мы далеко не юные – и ни одного из нас не перекроить уже по мерке другого! А с Аленой как быть – так вот взять и бросить? Наступил понедельник, она с дачи, наверно, еще вчера приехала, сегодня на работу выйдет – и что? Ей теперь из больницы увольняться? Был момент, когда я почти с неприязнью глянул на тихо спящую рядом женщину: правильные черты ее лица постепенно проступали в ненавязчивом утреннем полусумраке, и уже очевидно было, что возраст не щадит ее, как и всех. Машинально отметил, что у нее, должно быть, грядут серьезные проблемы с почками и давлением, потому что за ночь лицо довольно заметно отекло… Скоро, пожалуй, придется показывать ее нефрологу и кардиологу – а как ты хотел, дорогой: муж – врач, она что, в поликлинику пойдет? Я скрипнул зубами и осторожно тронул спящую за плечо: «Вика, пора вставать, я почти проспал на работу…».

В машине молчали – женщина была сонная, бледная и некрасивая, едва припудренная. «Конечно, – с легким раздражением подумал я. – С твоей богемной свободой ты, пожалуй, раньше полудня вставать не привыкла!». Я подвез ее только до метро, предвидя нешуточные пробки, – на прощанье Вика подняла на меня неприятно вопросительный взгляд. «Сегодня не получится, сил не хватит», – вымученно улыбнулся я в ответ. «Конечно, не сегодня! – радостно застрекотала она. – Завтра! И давай не у тебя, а у меня, да? Надоели эти рестораны – я приготовлю праздничный ужин сама! Вино у меня есть! Не все же тебе… Ты во сколько приедешь? Номер моей квартиры…». «Созвонимся…» – перебил я.

До больницы полз, как обычно, больше часа, перебираясь из «красной» пробки в «желтую» и обратно. Руки тряслись на руле, я видел их, и отстраненно думал – как буду сейчас оперировать? Никогда еще не двигался так медленно нетерпеливый поток машин, никогда так долго не горел на перекрестках красный… Я должен был успеть. Успеть помешать повороту всей своей жизни на прямую дорогу в сомнительную неизвестность. Предотвратить легкомысленную утрату всего таким трудом нажитого, близкого и понятного, не подлежащего мгновенному пересмотру. Не допустить полный хаос вместо привычного и надежного порядка… Успеть, пока она вновь не проросла во мне ощущением жгучего счастья и боли. Пока не вернулся на губы вкус ее губ, пока не встали ее вопрошающие глаза перед моим смятенным внутренним оком… Спастись от всего этого, попросить помощи – сейчас, немедленно, пока не поздно!..

Я шел по больничному комплексу почти неприлично быстро, кое-где переходя на рысь в коридорах, потому что Виктория уже начала вновь победительно распускаться где-то внутри, как тугой пионовый бутон, постепенно являющий волшебную нежную сердцевину… О, счастье! – успел, конференция еще не началась, и наши доктора цепочкой тянулись в ординаторскую… «Алена Никитична, можно вас на секундочку?».