Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова

на ощупь бархатная, как мне нравится. Если б я даже и хотел гипотетически под занавес надкусить что-то экзотическое, то профессия хирурга-травматолога этого попросту не позволяла, так как иногда цинично низводила меня почти до мясника. А что ты хочешь, когда на столе перед тобой подчас лежит просто куча неизвестно чего – но, вопреки здравому смыслу, она еще дышит и страдает, и твоя задача – собственными руками придать ей форму и вернуть функции, максимально близкие к тем, что имелись у нее до, скажем, какого-нибудь производственного взрыва. Я стал серьезно уставать – физически и душевно – после того, как добрел до середины шестого десятка… Я много чего умел и предвидел в своей области, обзавелся надежной профессиональной интуицией, почти никогда не подводившей; я подходил к больному, смотрел его и никогда не ужасался; я с трезвой головой и холодным сердцем обдумывал, как ему помочь, принимал решение и прикладывал максимум своих обширных знаний и навыков…

Как священник, ты скажешь, что я должен сострадать каждому, – поверь, в этом нет нужды: мое дело спасать, а не соболезновать. Если случались на тридцать пятом году карьеры проблески человеческого соучастия, то они всегда оставались более умственными, чем исходили из глубины души. Для чего я тебе обо всем этом пишу? Да чтобы ты понял, что однажды со мной произошло нечто чрезвычайное.

Я просто вальяжно шел вечерком кофейку попить – на спокойных «сутках» да по коридорчику – мимо прикрытой двери смотровой, когда из-за нее донесся самый обыкновенный женский голос. И вот теперь я скажу тебе что-то необычное: я узнал его сразу, хотя в тот же миг понял, что никогда на земле не слышал. Нет, нет, ничего ангельского и даже особо красивого: нечто такое, знаешь, резковатое, на средних тонах… Женщина спрашивала кого-то: «А он точно согласится?» – и у меня, битюга здоровенного, ноги на месте подкосились, и сердце зашлось. Потому что там, за дверью, была – она. В этом коротком словечке самым таинственным образом заключалось все: мое веселье и горе, жизнь и смерть, и даже благополучие самого́ посмертного бытия… Там, за стенкой, могла ждать меня совершенная дура и крокодилица – я уже был и на такую согласен, потому что узнал ее сразу и всю, еще не видя, – и все клетки остро и сладко пронзила радость… Не похоть – заметь себе наперед. Я открыл дверь и вошел. Заплаканная женщина лет сорока пяти, осторожно поддерживая правой рукой шину, наложенную на беспомощную левую, ссутулясь, сидела на низкой оранжевой кушетке рядом с нашей тогдашней старшей сестрой, которая обнимала ее за поникшие плечи и что-то успокоительно бормотала. Коротко остриженная – а мне всегда нравились у женщин длинные волосы; рыжеватая блондинка с карими глазами – а я всегда предпочитал светлоглазых шатенок; с крупной грудью и широкими бедрами – а у меня только на хрупких тростиночек раньше стоял… Так вот, все это за считанные секунды сорвало, смяло и выбросило – так внезапный городской ураган расправляется с рекламными щитами и крышами жалких ларьков: передо мной во всю мощь сияло солнце – а какие на солнце могут быть пятна?

Ее и звали-то, как меня, но на женский манер: Виктория. Одноклассница нашей старшей медсестры, она позвонила той – прямо в ванную! – после того, как дома из-под ног вывернулась хлипкая табуретка… Когда кое-как поднялась с пола и, проведя ревизию сотрясенного организма, поняла, что ушибы некритичные, зато рука висит плетью и пальцы не шевелятся… Конечно, связываться с районным травмпунктом в здравом уме не захочет никто, а частный вполне способен выпустить пострадавшего под утречко да без штанов. Наша Юля не подкачала: из ванны вылезла, оперативно вернулась к месту работы, встретила там расстроенную товарку и доставила на починку в родное отделение, по дороге заведя в приемном на рентген, четко показавший самый простой, без роковых смещений, перелом лучевой и локтевой косточек… Случай для фельдшера – да и опытная сестра бы справилась…

Я кружил вокруг нее больше часа. Лично вытирал ей слезы, заговаривал зубы и трясся, как первокурсник, – не причиню ли малейшей боли прикосновением; украл ради нее упаковку облегченного платного гипса и ампулу трамала, а когда сестра колола ей попу, – отвернулся! Позже, обманом заманив в комнату отдыха, отдал ей свой ужин и заставил съесть, записал номер телефона, чтоб заочно контролировать течение болезни, а потом довел до такси… У нее мог быть муж и пятеро детей – но это даже в мыслях у меня не промелькнуло. Ну, а Алена… Алена как раз похоронила незадолго перед тем своего многострадального супруга и, вроде бы, находилась в официальном отпуске и трауре, но для меня с той первой минуты и на целый месяц она просто исчезла с лица земли.

То есть, возникал временами смутно знакомый испуганный голосок в телефоне – но я каждый раз торопливо отделывался от него парой небрежных фраз, внутри себя знал, что она обо всем догадалась и страдает, обиженная, – но было мне, прости, друг Санек, глубоко плевать. Я даже не думал, как стану объясняться, – просто списал ее, будто просроченную колбасу в универсаме.

А там, в том единственном пригодном для Вечности месяце жизни, что была мне Господом милостиво отпущена, – многим и того подчас не достается – все шло так, как может идти только настоящее. Июль прошлого года не был ни жарким, ни дождливым. Я бросал машину невдалеке от метро, где мы встречались (ее рука под гипсом предсказуемо быстро перестала болеть, а гипс парадоксально даже шел ко всему ее облику), сразу вел ее и себя обедать в один полупустой по случаю лета и кризиса ресторанчик – и до уже далеко не перламутровой, а скорей, сиренево-бархатной июльской ночи мы шатались, видя только друг друга, вдоль каких-то полусонных каналов, мимо невнятных домов и размытых скульптур… На ней всегда были необычные, яркие платья и кофточки, каждый вечер разные: нарядная, зрелая женщина мегаполиса, дизайнер на вольных хлебах… Не замужем и без детей – но это ничего не меняло, ни в лучшую, ни в худшую сторону. Думаешь, целовались по подворотням? Ни-ни, Санек, сам до сих пор удивляюсь: мы разговаривали. О чем?!! Ни руки мои, ни ноги до какого ни есть изобразительного искусства так и не дошли серьезно – когда бы это?! – только