Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова

проповеди о вреде и аморальности ночного чтения, и не просыпаться оттого, что любимый племянник со звонким смехом бросается в шесть утра тебе на сонный живот. Чтобы спокойно приглашать хороших знакомых обоего пола для интересных бесед за бокалом «Кьянти» – и не сжиматься от острого чувства вины, когда с непроницаемо мраморным лицом сестра под надуманным предлогом проходит сквозь комнату, как одинокая каравелла по вражеской гавани, и оскорбленно цедит на ходу: «Нас ты за свой стол, разумеется, не приглашаешь…». И чтобы, может быть, в один благословенный вечер устроить там ужин для двоих: себя самой – и того единственного мужчины, которой совсем уж близко в ее жизни, почти на подходе, – это ясно хотя бы из-за того, что не так уж много ему времени остается, чтобы успеть дойти.

– У тебя еще за машину кредит не выплачен! – схватилась за сердце мать. – Отнимут!

– Под полтинник бабе подкатывает, а все никак не перебесится… – презрительно кинула в сторону сестра, узнав, на что истрачены деньги.

Мать боялась, что лишится бесплатного и безотказного семейного водителя с личным транспортом, а сестра – что Вика на свободе выйдет замуж… Странно было даже вспомнить теперь о том, что эта старообразная худая женщина с крашеным хвостиком секущихся волос, тонкой и частой паутинкой морщинок, крикливая, как весенняя городская утица, с глазами постоянно «на мокром месте» – была когда-то резвой хохотушкой, активисткой кружка юного журналиста, уже в старших классах активно публиковавшейся в молодежной периодике и подававшей по этому поводу серьезные надежды… «Ты посмотри на них, на этих журналистов! – хором сказали ей мама и живой еще папа после выпускного вечера. – Это же не люди, а каторжане! Вечные командировки, вся жизнь на колесах, друг другу – враги… Была бы парнем – еще бы подумали, но девочка… Среда сомнительная, семейная жизнь под вопросом, а ведь для женщины главное – дети… И, наконец, посмотри на упрямую Вику с ее дизайнерством, будущую безработную…». Сестра послушно закончила на все четверки престижный финансово-экономический, успела даже научный коммунизм на госах сдать, вскочив в последний вагон уходящего социализма… Так же быстро разобрались и с ее несостоявшимся мужем, начав с проверенного: «Ты посмотри на него…» и закончив самоуверенным: «Сами прекрасно вырастим, выучим и женим!». Гипотетическую карьеру экономиста ей подточили частые и длительные детские болезни, а повторная, самая скромная попытка сестры задуматься об устройстве личной жизни немедленно пресеклась на корню неоспоримым постулатом овдовевшей матери: «Ну, какой он твоему сыну отец!». Больше сестра не рыпалась. Окна ее рабочего кабинета вот уже лет восемь можно было прекрасно видеть из окон их квартиры: она трудилась главным бухгалтером родного ЖЭКа в здании напротив и на протяжении рабочего дня свободно летала домой и обратно, контролируя учебу и досуг всегда находящегося в поле зрения сына. В освещенных домашних окнах с раздвинутыми шторами все его перемещения были известны матери так же хорошо, как золотой рыбки в аквариуме, и мальчишка мог скрыться от всевидящего ока разве что в туалете.

– Я бы попросила советоваться со мной, прежде чем дарить моему ребенку дорогие вещи, – и сегодня холодно отчеканила Ляля, когда отпрыск ее, высоко подскакивая от избытка чувств, рыжим котенком ускакал в обнимку с теткиным подарком к себе в комнату – бывшую Викину, чин по чину на него переписанную, за что только и было прощено ей самовольное отселение.

– Да уж, действительно, дочка, – поддержала бабушка, – Ляленька – мать и лучше знает, когда можно бы и поощрить мальчика. Сейчас, как из лагеря приехал, – совсем от рук отбился. Поэтому следовало планшет твой пока припрятать и подарить в сентябре – ну, скажем, после первой пятерки.

Их мама была заслуженным учителем России, в свои семьдесят пять лет преподавала боготворимую географию запоем, как хронический алкоголик, и всегда заверяла дочерей, что из школы ее вынесут только вперед ногами – и такая возможность вовсе не исключалась, так как именно там она перенесла на ногах уже два ничуть не согнувших ее инфаркта. Спорить с ней на воспитательные темы было бесполезно, тем более Вике, немножечко презренной не-матери. Теперь, регулярно бывая в отчем доме, она намеренно обходила в беседах острые углы – впрочем, на обнаженный нерв нигде было не заказано нарваться – и ни о чем не спорила: почти осязаемое ощущение твердого тыла в виде маленького, но собственного гнезда позволяло не ломать копья в… да, уже в чужом. Но нужно было о чем-то говорить за неизбежным чаем – и Вике вдруг пришло в голову посмотреть с мамой старые школьные альбомы, где с фотографий минувшего века уверенно смотрели в век грядущий светло-серые лица их с сестрой ровесников, – и вот как минимум с четвертью из них случайно на улице уже никогда не столкнешься… Мама узнает всех безошибочно: вот Люда, у нее трое детей, все прошли через мамины руки; вот Володя – тот по политической части преуспел; ну, Ося, ясное дело, в Израиле, – зубной техник; Женечка-медалистка – доктор-кардиолог, муж у нее военный; а вот эти две – закадычные Викины подружки: Валя закончила иняз и работает при ООН переводчиком, живет в Европе, свой дом, деток – двое; Нина – та преподает в университете, кандидат исторических, сына вырастила…

– Да, состоялись твои подруги, что тут скажешь… – мама демонстративно вздыхает и шумно захлопывает альбом, ее брови скорбно изломлены. – Самой-то не обидно? Мне было бы обидно… Если б и подруги, и сестра…

Она не договаривает. И не спрашивает, как раньше: «На работу устраиваться не собираешься?». И так все ясно: ее неудачная старшая дочь расплатилась за ослушание родителей полным жизненным крахом. Что это за занятие для взрослой женщины – стряпать дома на компьютере какие-то этикетки-обложки-альбомы?! Другое дело – если б дизайнер в солидной фирме, – хоть какие перспективы… Четыре персональные выставки? Когда это было, да и кто их заметил, – два человека-то всего и видели, старушки, небось, какие-нибудь, которые случайно зашли, – Вика же, в конце концов, не Пикассо! Ни семьи, ни детей – пустоцвет… Слава Богу, хоть Ляленька – мать и на уважаемой службе…

Вика тоже грустно смотрит на маму: неужели та всерьез считает, что ее «младшенькая», которую в общих с мамой невыразительных одежках часто принимают за не Викину, а