Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Леди Арабелла, хоть и не сказать, что болела, пациенткой была всегда. Не следует думать, будто она лежала в постели и глотала лекарства или вынуждена была отказываться от тех скучных развлечений, что разнообразили иногда ее скучную жизнь; однако ей нравилось считать себя немощной и иметь при себе врача, а поскольку врач, посланный ей судьбой, прекрасно все понимал, то и беды в этом большой не было.

– Я вся извелась, что не могу поехать к Мэри, – сказала леди Арабелла, после того как всегдашние вопросы о ее нездоровье остались позади.

– Мэри прекрасно себя чувствует и вскоре вас навестит.

– Умоляю, попросите ее не ездить. Она и не думала навещать меня, когда к тому не было и малейших помех, а путешествовать сейчас, в ее положении, было бы… – Леди Арабелла трагически покачала головой. – Только подумайте, как это важно, доктор, какая огромная ответственность на ней лежит.

– Поездка не причинила бы ей ни капли вреда, даже будь ответственность вдвое больше.

– Глупости, доктор, что вы мне такое говорите, будто я сама не знаю. Я очень возражала против ее переезда в Лондон этой весной, но, разумеется, никто меня не послушал. Как всегда. Думаю, мистер Грешем нарочно ездил в Боксолл-Хилл, чтобы уговорить ее ехать в Лондон. Да ему-то что? Он любит Фрэнка, но не умеет видеть дальше сегодняшнего дня. Никогда не умел, вы сами знаете, доктор.

– Поездка в Лондон была ей только на пользу, – ответил доктор Торн, пытаясь увести разговор от прегрешений сквайра.

– Я отлично помню, что, когда я была в том же положении, никто не считал, что такие поездки будут мне на пользу. Впрочем, возможно, с тех пор многое изменилось…

– Да, – ответил доктор. – Мы, врачи, выдвигаем меньше ограничений.

– Сама я не искала светских удовольствий в такое время, когда нужнее всего покой. Помню, когда я ждала Фрэнка… да и всех остальных… Но, как вы говорите, теперь все изменилось, и я уверена, Мэри умеет настоять на своем.

– Что вы, леди Арабелла, Мэри охотно осталась бы дома, если бы Фрэнк шевельнул хоть мизинцем.

– Я всегда так поступала. Слушалась мистера Грешема по малейшему намеку, но не вижу, чтобы такое смирение хоть как-то вознаграждалось. Конечно, в этом году, доктор, я была бы не прочь провести в Лондоне неделю-две. Вы вроде сказали, что мне нужно показаться сэру Омикрону.

– Я сказал, что не вижу возражений.

– Да, именно. И поскольку мистер Грешем знал, что я хочу поехать, он мог хотя бы предложить. Думаю, никаких денежных препятствий к этому не было.

– Но, насколько я понимаю, Мэри приглашала вас и Августу?

– Да, Мэри очень добра. Она действительно меня пригласила. Однако я прекрасно знаю, что Мэри не захочется тесниться в лондонском доме. Он и для нее одной недостаточно велик. И разумеется, моя сестра-графиня была бы счастлива видеть меня у себя. Однако всегда приятнее жить независимо, и, думаю, на две недели мистер Грешем мог бы это устроить. Я не просила такого, когда он был в стесненном положении, хотя, Бог свидетель, это случилось не по моей вине…

– Сквайр ненавидит Лондон. Он бы умер за две недели в тамошней духоте.

– Мог хотя бы предложить, чтобы сделать мне приятное. Десять против одного, что я бы не поехала. Что меня больнее всего ранит, так это его безразличие. Он только что был здесь, и поверите ли…

Однако доктор решил, что на сегодня жалоб уже наслушался.

– Интересно, как бы вам понравилось, леди Арабелла, если бы сквайр уезжал развлекаться, оставляя вас одну. Хотите верьте, хотите нет, но есть люди похуже мистера Грешема.

Леди Арабелла прекрасно понимала, что речь о ее брате, графе Де Курси. К этому доводу часто прибегали, чтобы заткнуть ей рот.

– Даже это было бы лучше, чем то, что он сидит тут без дела и только возится со своими гадкими собаками. Порой мне кажется, что он совсем опустился.

– Тут вы ошибаетесь, леди Арабелла, – сказал доктор, вставая и направляясь к выходу.

По пути он невольно думал, что эта фаза супружеской жизни не самая приятная. В глазах всего мира мистер Грешем и его жена были дружной парой. Они всегда жили в одном доме, выезжали только вместе, сидели в церкви на одной фамильной скамье и даже в самых диких мечтах о радостях новизны не помышляли о сэре Крессуэле Крессуэле. В некоторых смыслах – например, если взять длительность совместного проживания в родовом поместье Грешемсбери – их можно было назвать образцовой четой. И все же, насколько видел доктор, они не добавляли друг другу счастья. Безусловно, они любили друг друга, и окажись кто из них в серьезной опасности, другой болел бы за него сердцем, и все же трудно сказать, не лучше ли им было бы поодиночке.

Доктор, как всегда, пообедал в пять и в семь отправился к домику своей давней приятельницы леди Скэтчерд. Женщина она была простая, дочь работника, и замуж вышла за работника. Однако муж ее выбился в богачи – как рассказано в упомянутых выше хрониках, – и теперь его вдова была леди Скэтчерд с хорошеньким домиком и приличным капиталом. Она во всем являла полную противоположность леди Арабелле, однако под эгидой доктора дамы были до определенной степени знакомы. Ее семейную жизнь доктор Торн в свое время тоже наблюдал, и нельзя сказать, чтобы эти воспоминания были привлекательнее того, что он видел сейчас в Грешемсбери. Из двух дам доктор Торн, безусловно, предпочитал более смиренную и к ней заглядывал не как врач, а по-соседски.

– Ну, миледи, – сказал он (все называли леди Скэтчерд «миледи»), – как вам эти длинные летние дни? Розы у вас в два раза лучше, чем в усадьбе.

– Верно говорите, «длинные дни», доктор. Уж больно они длинные.

– Но не слишком. Полно вам жаловаться. Вы же не станете меня уверять, будто из-за чего-то несчастны. Не стоит, я все равно не поверю.

– Хм, не скажу, что я несчастна. Грех так говорить, живя в таком достатке.

– Думаю, да, – ответил доктор; не резко, а мягким дружеским тоном, ласково пожимая ее руку.

– Не хочу гневить Бога, я очень благодарна Ему за все. По крайней мере, стараюсь. Только, доктор, очень уж мне одиноко.

– Одиноко! Не более одиноко, чем мне.

– Вы – другое дело. Можете ходить в разные места. А что делать одинокой женщине? Вот что я вам скажу, доктор: я все бы отдала, чтобы снова увидеть моего Роджера в фартуке и с киркой в руке.