Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

– Но ведь вам тогда тяжело жилось, а, старушка? Лучше вам благодарить Бога за то, что теперь у вас есть.

– Я и благодарю. Я ведь уже сказала! – проговорила она немного даже сердито. – Просто очень уж грустно жить одной. Завидую Ханне, она сидит на кухне с Джемаймой. Я ее иногда прошу посидеть со мной, да она не хочет.

– Вам не следует ее просить, вы себя этим роняете.

– Да что мне до того? С тех пор как он умер, это все равно. Будь он жив, я могла бы заботиться о том, чтобы, как вы говорите, себя не ронять. Что ж, скоро я за ним уйду, и все это станет не важно.

– Все мы за ним уйдем рано или поздно, спору нет.

– Да, уж спору нет, голубчик. Вся наша жизнь – краткий срок, как говорит пастор Ориэл, когда ударяется в поэзию в своих проповедях. Только горько, доктор, когда двое женаты, если им не случится прожить этот срок вместе. Что ж, мне, верно, остается только мириться с этим, как другие мирятся. Вы ведь еще не уходите, доктор? Выпейте со мной чаю. Вы таких сливок, как у Ханны от олдернейской коровы, отродясь не пробовали. Пожалуйста, голубчик, останьтесь.

Однако доктор не соблазнился даже Ханниными сливками; ему нужно было написать письмо. Он отправился домой, обидев леди Скэтчерд своим уходом, как перед тем сквайра, и думал по пути, кто более неразумен в своих страданиях, его приятельница леди Арабелла или его приятельница леди Скэтчерд. Первая вечно жаловалась на живого мужа, который никогда не отказывал ей в любой умеренной прихоти, вторая вечно оплакивала умершего, который при жизни был крут характером и частенько обходился с ней жестоко и несправедливо.

Доктору надо было написать письмо, но он так еще и не решил окончательно, что в этом письме будет и даже кому его адресовать. Если держаться избранной точки зрения, следовало писать племяннице, миссис Грешем, а если бы он все же отважился на прыжок в неизвестность, надо было обратиться напрямую к мисс Данстейбл.

Он шел домой – не кратчайшей дорогой, а большим кругом, по узким аллеям между цветущими живыми изгородями, – в глубокой задумчивости. Ему сказали, что она хочет выйти за него замуж; так вправе ли он думать только о себе? Что до его гордости в отношении денег, действительно ли это достойное и мужественное чувство – или ложная гордость, которой надлежит стыдиться? Если его мотивы честны, с какой стати ему бояться чужого осуждения? Грустно жить в одиночестве, как справедливо сетовала леди Скэтчерд. С другой стороны, глядя на леди Скэтчерд и на другого своего друга и соседа, сквайра, доктор не видел особой притягательности брака. Так что он брел домой очень медленно, сцепив руки за спиной, в глубоком раздумье.

До дома он добрался, так и не придя к какому-нибудь решению. С тем же успехом можно было остаться на чай у леди Скэтчерд, поскольку теперь он сидел у себя в гостиной, в одиночестве, без пера и чернил, и медленно-медленно пил чай, оттягивая тягостную минуту. Одно он пообещал себе твердо – а именно, что до отхода ко сну письмо будет написано.

Покончив с чаем, уже почти в одиннадцать, он спустился в неприбранную комнатку за кладовой, где хранились его аптечные припасы. Комнатка эта обычно служила ему кабинетом, и здесь доктор наконец приступил к работе. Он по-прежнему был в сомнениях, но решил написать мисс Данстейбл, а потом прочитать, что получится. Он был почти уверен, что не отправит письмо, по крайней мере, так себе говорил, но почему бы не написать на пробу? Итак, доктор вывел:

Грешемсбери… июня 185*

Дорогая мисс Данстейбл…

Написав эти слова, он откинулся в кресле и посмотрел на лист бумаги. Как, скажите на милость, найти слова для того, что он хотел сказать? Доктор в жизни не писал таких писем, да и ничего сколько-нибудь похожего, и теперь непредвиденная сложность задачи совершенно его ошеломила. Еще с полчаса он смотрел на бумагу и уже почти готов был сдаться перед этой трудностью. Вновь и вновь он повторял себе, что писать надо совершенно просто и безыскусно, однако писать просто и безыскусно куда труднее, чем взобраться на ходули и жонглировать длинными словами с пафосом, судорогами и восклицательными знаками. Впрочем, наконец письмо было написано – без единого восклицательного знака.

Дорогая мисс Данстейбл, думаю, правильно будет признаться, что я не писал бы сейчас это письмо, если бы меня не навели на мысль, что предложение, которое я намереваюсь сделать, будет принято Вами благосклонно. Без этого я, должен сказать, побоялся бы, что из-за огромной разницы наших с Вами денежных обстоятельств такое предложение покажется лживым и корыстным. Теперь же я лишь прошу Вас считать меня чистым от таких подозрений.

Дочитав до этого места, Вы уже поняли, что я хочу сказать. Мы с Вами знаем друг друга довольно близко, хоть и недолго, и я порой льстился мыслью, что мое общество Вам почти так же приятно, как мне – Ваше. Если я ошибся, прошу, скажите это напрямик, и сохраним нашу дружбу так, будто этого письма не было. Но если я прав и если Вы впрямь готовы допустить, что вместе мы будем счастливее, чем поодиночке, вот Вам моя рука и слово, и я постараюсь, насколько это в стариковских силах, облегчить Вам бремя земной жизни. Думая о своем возрасте, я невольно чувствую себя старым дураком, но пытаюсь утешить себя мыслью, что и Вы уже не девочка. Вы видите, что я не рассыпаюсь перед Вами в комплиментах и что Вам не следует их от меня ждать.

Я бы ничего не сумел добавить к сказанному, даже если бы написал в три раза больше. Довольно и того, чтобы Вы меня поняли. Если Вы еще не уверились в моей искренности и честности, то никакие мои слова Вас не убедят.

Да благословит Вас Бог. Я знаю, что Вы не заставите меня долго томиться в ожидании ответа.

Искренне преданный Вам друг

Томас Торн

Закончив письмо, он еще с полчаса размышлял, надо ли добавить что-нибудь про ее деньги. Не стоит ли сказать – допустим, в постскриптуме, – что в отношении своего капитала она вольна поступить, как сочтет нужным. По крайней мере, у него нет долгов, которые ей придется