Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Дрожа, она встала перед кроватью.

Поскольку Петер, нежно лелея в ладони свой затылок, созерцал её в полном спокойствии, она пустилась в плач, мелодичный и быстрый. Успевая сказать между делом:

– Ты меня не любишь.

– О, я стараюсь, как могу. Но ты сегодня какая-то жёлтая.

– Да… у меня осталось всего двадцать марок, а господин Поттхаммер вернётся из Майнца только через две недели.

Она ревела так, как будто её напинали.

Петер быстро очутился в своих штанах и в своём столь же неизменном пиджаке, который, за неимением пуговиц, приткнул уже неоднократно гнутой-перегнутой английской булавкой, отклонив перед тем шпильку, которую Фифи протянула ему, готовно вынув из волос, и повязал голую шею тёмным платком.

В Фифи от этой процедуры пробудилось нечто материнское, и она обмахнула его плечи своим носовым платком, на котором красовались инициалы «Р.В.». При этом она трижды, причём совершенно немотивированно, воскликнула: «О!», поигрывая бёдрами.

Петер неожиданно наткнулся на свою несусветную фетровую шляпу, которая тихо покоилась где-то в пыли на полу, и неторопливо выпрыгнул на тёмную лестницу.

Фифи быстро заперла мансарду, сунула ключ в карман и страстно крикнула:

– Ну, погоди же у меня, подлец!

История с цветущим жарким бархатом

– …Три дня спустя какой-то сумасбродный незнакомец подарил мне билет третьего класса в Брюссель. И это в корне изменило всю мою биографию.

– Хорошо, хорошо. А вот я однажды… несколько лет назад… Ну, лучше с отрадной краткостью… Я затащил Анни к себе в комнату, неся какую-то околесицу, и всё происходило так стремительно… Но потом так вышло, что она пролепетала что-то такое про цветущий жаркий бархат моих губ… Ну, я, естественно, был тронут, но вся охота у меня прошла.

– Пауль, не ври! – Фон Миттенманк послюнил один конец сигареты и грациозно вспрыгнул на комод.

– Но, Фриц! Ты уже такой надутый, что воспринимаешь всё всерьёз. – И Хазедом небрежно кашлянул.

Фон Миттенманк напрасно пытался казаться таким удивлённым, каким и был на самом деле.

Тут в дверь пугливо постучали.

Оба с выжидательной насмешкой переглянулись. И, словно сговорившись, не отозвался ни тот, ни другой.

Тут постучали так решительно, что Хазедом уже не сомневался и, с улыбкой обдумывая внезапно пришедшую в голову мысль, подтолкнул фон Миттенманка в соседнюю комнату.

Милая барышня медленно приблизилась, беспокойно вертя в пальцах сигарету, и с запинкой сказала:

– То, вчерашнее… это было действительно глупо с моей стороны.

– О чём это ты? – Хазедом, прислонившись к обоям в цветочек, с удовольствием наблюдал, как шевелится ручка двери в соседнюю комнату, и набрал воздуха, чтобы сосредоточиться.

– Ну, ты же сам знаешь.

Хазедом кокетливо подёргал коленками:

– А, ты имеешь в виду эту историю с цветущим жарким бархатом.

Милая барышня взволнованно села:

– Что?.. Нет, историю с Лили… Ох уж, эта…

– Почему же ты считаешь, что это было глупо? – Хазедому было так любопытно увидеть реакцию на свою непонятливость, что он поглядывал даже несколько дерзко.

– Что?.. Что? – Вся её игра, а может быть, и весь замысел разом распались: – Не надо меня обижать! Запомните это! Любовь – дело двоих, разумеется. Но всё-таки это касается только меня!

– Отчего же? – спросил Хазедом тихо и с особой осторожностью в чертах лица.

– Фи! – Это прозвучало как свист; потом – очень неопределённо: – Чтоб я – и ревновала!

Тело Хазедома напряглось, принимая окончательную позу. Потом он начал – медленно и с улыбкой:

– Вы, должно быть, хотели сказать, что именно вы были побуждающей частью?

– Нет, этого я не сказала, потому что это неправда.

– А кто потянул меня за рукав?

– Я, конечно, но только потому, что вы со мной не поздоровались.

– А кто вчера лепетал о моих… хм, губах?

Она отшвырнула сигарету на кровать, где Хазедом смело оставил её валяться, подскочила к нему и крикнула:

– Я, я, я… Но только потому, что вчера я… – Она хватала ртом воздух, не находя слов.

– Но отчего же теперь вы приходите говорить об истории с Лили, если это… касается только вас?

В воздухе звонко просвистело: это Хазедом схлопотал оплеуху.

Ему удалось, еле сдерживая восхищение, медленно поднять сигарету с кровати, где она по странности так и не прожгла дыру, ещё медленнее снова раскурить её и только после нескольких минут безмолвной неподвижности опять поднять глаза.

Милая барышня стояла у окна, тиская пальцы перед грудью и слегка дрожа.

– Полагаю, моя дорогая, что вам невдомёк, отчего я не дал вам пощёчину, – ликовал каждый слог Хазедома. Он с сокровенным наслаждением следил, как её пальцы успокоились, как всё в ней с напряжением ждало и как дверная ручка соседней комнаты едва заметно шевелилась.

После паузы, умело оснащённой истязающими мелкими шумами, он по-деловому произнёс:

– Так вот: потому что тогда бы я от вас уже вообще не избавился.

Милая барышня на несколько секунд оцепенела. Потом просеменила суперграциозно к двери, открыла её со словами:

– Глупый дурак! – и состроила длинный нос…

А фон Миттенманк уже предстал перед Хазедомом:

– Да ты, оказывается, сентиментален! Как тебе не стыдно!

– Ты что, напился? – Хазедом был в самом деле озадачен.

– Напился? И ты ещё разыгрываешь из себя укротителя зверей! Дилетант!

– Ты плохо подслушивал, – Хазедом преувеличенно улыбался.

– Кроме того: история с цветущим жарким бархатом, как известно, случилась много лет назад, а?.. Ты хотел сфабриковать мне доказательство обратного! Мне!

Хазедом весело вертелся из стороны в сторону. Потом небрежно кашлянул:

– Я тебе благодарен. Без тебя бы я ф-фу… без тебя бы я с ней так легко не разделался.

– Пауль, не ври же так нагло! – Но внезапно фон Миттенманк запнулся, растянул губы в улыбке, бросился к двери, выскочил на лестницу и крикнул: – Анни! Анни!

Ответа не последовало. Тишина, перебиваемая лишь лёгким стуком деревянных каблучков.

– Вас зовут Анни? – заорал фон Миттенманк. – Прошу вас убедительно, ответьте!

Абсолютная тишина. И, наконец, звонкий голосок:

– Нет, осёл вы этакий, меня зовут Франци!

Фон Миттенманк, впав в манию величия, погрёб назад в комнату:

– Ну что, попался, старый негодяй?

Хазедом неторопливо погрузился в кресло.

– Ты плохо и бездарно врал, причём дуплетом, мальчик мой. – Физиономия фон Миттенманка торжествовала жуткую победу.

Веки Хазедома вспорхнули вверх, и он, забавляясь, сказал:

– Врал – нет. Плохо и бездарно – да. Дуплетом – может быть.

– Что-о-о-о?

– Как тебе не стыдно, ты воспринимаешь всё всерьёз… Кстати, что там было с Брюсселем? Только, чур, не врать!

Фон Миттенманку не удалось казаться не столь удивлённым, каким он был на самом деле.

И оба раскатились смехом.

Великий