Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Дунгиежский, обладавший очень бойкими, подвижными мозгами, однажды вечером, в очередной раз предаваясь дефинициям, заметил, что сутенёр гораздо предпочтительнее графа, поскольку сутенёр, охотясь за богатыми невестами «в рассрочку», опережает графа по чести не только потому, что и мадам имеет с этого кое-что, но и потому, что сутенёр рискует, то есть проявляет мужество.

Дунгиежский в последние недели увлёкся дефинициями, поскольку это повышало его предприимчивость и делало его более интересным самому себе.

А в этот вечер он принял, наконец, решение впредь больше не голодать, а напротив, умело себя подать и пожинать плоды своей незаурядности.

Поэтому он и направился на Кауфингер-штрассе и подступил к одной молодой даме, очень броско одетой и увешанной сомнительной бижутерией, с вежливым вопросом:

– Что вы понимаете под «пороком», любезнейшая моя?

– Как вы сказали, господин?

– Я хотел бы позволить себе вопрос, что вы понимаете под «пороком».

– Пшёл отсюда. Глумись над кем другим.

– Вы отнюдь не правы, любезная моя. А чтобы вы могли в этом убедиться, я сам отвечу на свой вопрос: порок – это занятие, которое даёт добродетели возможность проявить себя.

– Эка завернул. Ишшо раз повтори.

– С удовольствием, – Дунгиежский повторил с расстановкой и с выражением.

– Ну, скажет же! Но что правда, то правда, – молодая особа оживлённо улыбнулась.

– Но теперь вам не составит большого труда, любезная моя, сказать мне, что вы понимаете под «добродетелью».

– Ну, вы же спрашиваете только для того, чтоб самому сказать.

– А вы психолог. Ну, так вот…

– Кто-кто я? Следите за словами-то, просеивайте.

– Напротив, это была похвала. Ну, так вот: добродетель – это отсутствие всякой возможности предаться пороку.

– Послушайте, вы мне глянулись. И какой же профессии вы будете?

– Моя профессия – не иметь никакой. Ибо профессия – это удачное доказательство отсутствия более достойного недостатка.

Молодая особа мило рассмеялась, быстро глянула на свои наручные часики и тут же решительно завладела локтем Дунгиежского:

– Пошли, всего только шесть. Выпьем со мной по маленькой.

Дунгиежский подчинился, разрешил называть себя «Ский», радостно пообещал на следующее утро наведаться на Кудлахер-штрассе, 16 и кое-что сделать для своего гардероба. Затем он пожелал себе две марки в целях устроения обеда, принял их с жестом величественной щедрости и покинул фройляйн Милли в состоянии приподнятости духа.

Этот, что ни говори, ощутимый успех его первого выступления побудил Дунгиежского – после того, как он обильно потрапезничал, посетил кафе и употребил несколько сигарет, – в 11 часов ночи повторить заход.

Солидно одетый господин с кожаным мешком под подбородком, с набрякшими веками, волосатой бородавкой на левой щеке и телом, пышущим жиром, показался ему подходящей персоной.

Дунгиежский незаметно догнал его у Театинской церкви, источавшей аромат воскурений, несмотря на запертый портал, и неожиданно обратился:

– Почтенный господин, не могли бы вы мне сказать, что есть «небеса»?

Дунгиежский заглянул в лицо, озадачивающе похожее на физиономию больного начальника станции.

– Уличный шум, должно быть, помешал вам, почтенный господин, понять меня, – упорно продолжал Дунгиежский.

– Я попросил вас сказать мне, что есть «небеса».

Почтенный господин, урождённое дитя Мюнхена, уже уразумел, что имеет дело с шутником, и принялся ухмыляться:

– Небеса? Ну, уж что-что, а это я вам скажу. Небеса – это бар «Одеон».

– Вполне может быть. Но я спросил в прямом смысле.

– Ага, вы спросили в прямом.

– Может, вы окажетесь того же мнения, что и я: для меня небеса – это устройство, которое должно воспрепятствовать тому, чтобы люди падали с него.

– Но, да… – Тучный господин почувствовал, что его покой нарушен. – Ну, так купите себе выпить.

– Я благодарен. Но всё же хотел бы добавить, что я дефинист.

– Как вы сказали?

– Что я дефинист.

– А что это такое?

– Дефинист – это тот, кто все имена существительные щекочет своими мозгами до тех пор, пока они не сложатся от смеха в предложение.

Тучный господин, так сказать, рассмеялся: это показалось ему довольно занятным и даже где-то понятным.

– Щекотать имена существительные? Пощекочите ещё разок.

– Да с радостью. Только назовите мне существительное.

– Тогда существительное… Тогда, скажем, любовь, хо-хо.

Дунгиежский не задумался ни на секунду.

– Любовь – это надувательство, сладкие ощущения от которого иногда извиняют то, что ты на эту удочку попался.

– Неплохо сказано, – тучный господин забулькал смехом.

– Тогда пойдём дальше… «Кокотка», хо-хо-хо.

Дунгиежский улыбнулся тому, какие ему подсовывают примитивные слова.

– Кокотка – это существо женского рода, которое от приличной женщины отличается тем, что его приходится терпеть лишь от случая к случаю, и которое более беспрепятственно может предаваться их общей склонности к смене мужчин и броским нарядам.

– Точно. Точно. Скажите, откуда у вас всё это.

Дунгиежский сочувственно улыбнулся:

– Да вы не стесняйтесь, спрашивайте ещё, мой господин.

– Ну, уж это бессовестно будет с моей стороны. Ну ладно, скажем, Терезин луг.

– Слишком ветреное дело.

– Хо-хо-хо-хо! – Дородный господин закинул свои усаженные кольцами сосиски на плечо Дунгиежского: – Ну, а что скажете насчёт «ночной жизни»?

– По большей части неудачная попытка под покровом темноты сделать из бара увеселительное заведение.

– Ну, слушайте, по барам я и не ходок. И уж тем более в бар «Одеон».

– А я берусь вам доказать, что на самом деле в баре «Одеон» вы просто до сих пор скучали.

– Я – и чтоб скучал? – Дородный господин с возмущением остановился. – Чтоб я? И как же вы сможете мне это доказать задним числом, а?

– Я предлагаю доказательство фактом: вы пойдёте со мной в бар «Одеон».

– Ну, и что…

– И то, что вы со мной переживёте, настолько затмит всё, что было раньше, что вы, сравнивая этот вечер с прежними, должны будете признаться, что впервые не скучали.

– Да вы бахвал.

– Так вы согласны?

– Идёмте, идёмте, вы, дефинист.

Они ещё и сесть не успели, как Дунгиежской услышал из угла бара знакомый голос:

– Эй, да это же Ский!

Уже подвыпившая Милли тут же представила Дунгиежского трём дамам и двум господам как самого нахального и умного приезжего города Мюнхена и вслед за тем, захлёбываясь от счастья, бросилась – вместе с остальными тремя дамами – на шею тучному господину.

Наутро, в четыре часа, заваливаясь на дрожки извозчика, тот плача лепетал Дунгиежскому:

– Ский, ты самый весёлый стервец, какой только есть в Мюнхене.

Милли, которая старалась удержаться в вертикальном положении, цепляясь за руку Дунгиежского, подтвердила это мнение, страстно хлопнув его по животу. И когда Дунгиежский подзывал второго извозчика, она восхищённо бормотала:

– Только скажи мне, Ский, где ты так лихо подцепил этого Оберхубера. Он же самый богатый мясник во всём Зендлингере.

Дунгиежский пренебрежительно пожал плечами.